Он любит часами молчаливо сидеть на берегу Волги. Весной он здесь смотрел, как взламывается, проплывает мимо лед. Летом смотрит на белые нарядные пароходы, на баржи с буксирами, на плоты и лодки, на зажженные еще засветло огоньки бакенов.
Повивальная бабка Марина Петровна, она же первая в городе сваха, женщина немолодая и дородная, сейчас довольна своим квартирантом. А в октябре прошлого года, когда Лисицын пришел снимать две пустовавшие в ее доме комнаты, она отнеслась к нему недоверчиво. Подумала: бог знает откуда взялся.
Тогда между ними был такой разговор:
- Ты, дружочек, что - заведение, видать, откроешь?
- Крохотная будет у меня мастерская. Очень маленькая.
- Сапожная?
- Нет, знаете, краски буду делать, - сказал Лисицын.
Он заранее решил: кто разберется, чем в действительности занят химик? А краски - дело людям доступное, понятное. Под предлогом производства красок можно скрыть любые опыты.
- Ну, то-то… Сапожников у нас своих… Постой, милый: краски?
- Краски обыкновенные. На продажу.
- Сообрази сам: да как тебе квартиру сдать? Ведь ты ролы изгадишь в доме! Жил на Покровской улице один красильщик…
Лисицыну понадобилось долго уверять, что полов он не запачкает, что вся его работа - только на столе в стеклянной посуде. И подмастерьев у него не будет, обходится без них.
Хозяйка обстоятельно допытывалась:
- Зовут тебя, милый, как?
- Поярков Владимир Михайлович.
- Семейство большое?
- Я холостой.
Вот это Марине Петровне понравилось. Невест на примете у нее хоть пруд пруди, и лишь бы не пьяницей оказался да не прощелыгой, а там - как бог даст. И она решила: не беда, что приезжий человек.
Квартирант оказался не пьяницей и не прощелыгой. Марина Петровна говорит теперь о нем с покровительственной благосклонностью. Рассказывает по всему городу: работящий, тихий, не буян. И доходы у него, надо думать, отменные, и скучает, видать, - угрюмый такой, замечтается - слова из него не вытянешь. Одно - молчит.
Осенью, тотчас как снял квартиру, Лисицын ездил в Казань и Нижний Новгород. Вернулся последним пароходом. На берегах уже лежал снег, в воде плавали льдинки.
Приехал он тогда с громоздким багажом. «Инструмент!» - догадалась Марина Петровна. Привез четыре ящика стеклянных приборов и банок с химическими веществами. Самое главное - среди всего необходимого привез и сложный пластинчатый фильтр, точь-в-точь похожий на бывшие у него прежде. В Казани отыскался умелый шлифовальщик-стеклодув, который сделал этот фильтр по эскизному наброску.
А в Нижнем Новгороде, покупая реактивы, Лисицын обнаружил страшное для себя: он почувствовал, что не может вспомнить всех подробностей своей работы.
Как он берег в памяти каждую деталь своих научных построений! На каторге - в часы, когда уже мог прилечь на нары, скошенный усталостью, - едва закрыв глаза, он неизменно погружался в мир прежних опытов. Шаг за шагом проходил в уме по всей цепи проделанного им, перебирал возможные догадки и мысленно вглядывался в то, что следовало бы делать дальше.
Но вот он накануне возвращения к работе. Наконец сбывается…
В руках у него список купленного: соли калия, кальция, лития, натрия, магния… Здесь угленикелевая соль. И что-то смутно брезжит в памяти. Будто рядом с угленикелевой солью он вводил в состав шестого цикла обработки зерен и какой-то усилитель. Какой же именно там усилитель был?
Пытаясь восстановить потерю, он опять отталкивался мыслями от своей первоосновы - от структурной формулы хлорофилла. Обдумывал все стадии приготовления активных зерен. Доходил до шестого цикла обработки. Тут его мысли снова путались. Забыл бесповоротно!
И Лисицын, со страдальческим, озабоченным лицом, стоял, прислонившись к ржавой чугунной ограде. Смотрел на ветхие стены нижегородского кремля.
Перед Лисицыным, спускаясь под гору, прошла босая женщина в лохмотьях. Он вдруг заметил ее изможденный вид. Трудно было сказать, старуха она или еще не старуха, только ясно, что вдосталь хватила нужды.
За ней бежали девочка и мальчик в рваных тряпках вместо одежды. Тряпки - цвета дорожной пыли.
- Мам, и-исть хочу… - тянула девочка.
- Хле-ебца… - просил мальчик.
- Погибели на вас нет! - крикнула женщина и, повернувшись с яростью, окинула детей затравленным взглядом.
Лисицын бросился за женщиной вдогонку. Достал из кармана рубль:
- Возьми, пожалуйста, купи им хлеба.
Посмотрел еще раз на детей. Они стоят босиком на смерзшейся острыми комьями глине. Синие оба от холода. Ножки у обоих - тонкие косточки, обтянутые кожей.
В этот миг он ощутил нечто, близкое к гневу. Вон как жизнь проклятая устроена. Сердце раздирало жалостью. Ведь нельзя же, нельзя: заболеют, умрут!
И промелькнуло тут же, что его открытие принадлежит вот только им - слабейшей половине человечества, - и что ему надо очень торопиться со своей работой. Долго ждать они не могут. Ох, как надо торопиться!
Женщина кланялась, униженно благодаря за рубль, который он ей дал.
- Откуда ты? - спросил ее Лисицын суровым голосом.
