Зря он помчался на улицу сейчас! Такие вылазки ни к чему не приведут.
А вокруг его лаборатории явно назревает преступление.
И Глебову стало страшно за него.
— Ничего, чепуха, — сказал Лисицын, появившись в дверях; он так и вернулся с тростью — забыл оставить ее в передней. Не торопясь, полушутливым тоном объявил: — Разбежались бандиты. Боятся все-таки полиции! Уже спокойно все. Там вместо них полицейский стоит.
— Где полицейский?
— Да внизу, у входа.
— Что же ты молчишь?! — Глебов сразу поднялся.
Лисицын понял, что получилось не совсем-то ловко, и даже покраснел:
— Ох, верно… Полицейский для тебя некстати… Но, честное слово, пустяки. Не обращай внимания. Сюда никто не сунется!
Между тем Глебов безоговорочно решил, что тут ему нельзя остаться ночевать. Не только ночевать, а вообще задерживаться здесь.
— Главное, я в случае чего и тебя скомпрометирую…
— В каком там случае! Да бог с тобой!.. Ну, хоть поужинаем вместе!
— Никоим образом! Я тотчас ухожу.
Чиркнув спичкой, Глебов опять зажег папиросу. Обдумывал что-то, глядя на Лисицына. Проговорил наконец:
— Сообразить надо насчет твоего дела… как бы тебе лучше выйти из создавшегося положения. Может, посоветуюсь с кем. Давай побеседуем завтра. Ладно?
Стоявший до сих пор с расстроенным видом Лисицын оживился:
— Завтра? Вот и хорошо! Я тебя буду ждать к обеду.
У Глебова вздрогнули уголки губ. Теперь он запротестовал такими же словами, как много лет назад:
— Прийти снова к тебе? Ну нет, Владимир! Это, брат, дудки!
И Глебов стал втолковывать Лисицыну, где и как может состояться их завтрашняя встреча:
— Запомни. Сперва поколеси по городу на извозчиках. Произвольными, но разными маршрутами. — Он описал перед собой пальцем восьмерку. — Каждый раз извозчика меняй. Отпустил одного, прошел пешком квартал — бери другого, гони в новое место. В результате всех поездок к трем часам будь на Васильевском острове. На Десятой линии есть трактир Мавриканова. Там подойдешь к буфетчику, спросишь: «Кирюха к вам не приходил?»
— Кто это — Кирюха?
— Тебе не нужно знать. Условились?.. Потом вот: согласишься ли ты прочесть — я приготовлю для тебя несколько книг? Я имею в виду Маркса и наших крупных его последователей.
— Маркс, о котором пишут? Кажется, экономист? А даст ли что-нибудь моей работе это чтение?
— Маркс — гораздо больше, чем экономист. Тебе будет очень полезно прочесть. Ты увидишь мир в истинном свете. Поймешь то кисло-сладкое, в чем состоят твои ошибки.
Лисицын вдруг обиделся:
— Совсем не ждал, что станешь укорять меня в ошибках!
Он начал нечто в таком роде: якобы путь революции и путь научного прогресса устремлены в конечном счете к той же цели, но путь науки прям, а путь политики извилист…
Глебов его оборвал:
— Прости, я спешу. Давай завтра продолжим разговор. — И, словно подтрунивая, бросил: — Уж таково твое открытие. Как ни крутись, оно тебя ведет прямехонько к политике!
Со двора вернулся Егор Егорыч. Он ходил по черной лестнице разведать обстановку. На улице, сказал он, перед подъездом, стоят двое полицейских, а во дворе нет никого. Двором пока пробраться можно.
Теперь и Лисицыну подумалось, что городовые выследили Глебова.
— Значит, помни, как условились на завтра, — будто бы спокойно уходя, прощался Глебов. И задержал руку Лисицына в своей; посмотрев в упор, спросил: — А что, если ты кинешь все да срочно эмигрируешь куда-то за границу? Простое дело: взять, уйти из накаленной атмосферы. Чтобы твой Микульский или кто там за его спиной даже ахнуть не успели. Хочешь — в Швейцарию, например? Я мог бы тебе это мигом устроить.
В глазах Лисицына промелькнуло не то недоумение, не то тревога. Затем они стали хмурыми. Он упрямо закачал бородатой головой:
— Нет, Павел! Нет! Пойми, ну как же я лабораторию оставлю…
Его память надолго сохранила последние слова, сказанные Глебовым. Уже у двери в кухне Глебов говорил, что на защиту со стороны властей надежда скверная, что хищники в погоне за прибыльным открытием могут не остановиться ни перед чем.
— Боюсь, наложат лапу на твой синтез, на самого тебя. Ты поразмысли. Завтра в три часа продолжим. — Дверь тихо прикрылась, из-за нее донеслось: — Егор Егорыч, вы самого Владимира пуще всего берегите!
Егор Егорыч вывел гостя по черной лестнице и шепотом объяснил:
— Тут, стало быть, забор невысокий — перелезть его извольте, а там, по соседскому двору, напрямик в ворота, на другую улицу.
Старик подставил плечо. Глебов, оттолкнувшись от него, вспрыгнул на каменный забор и точно сгинул в темноте.
Вскоре начался дождь. Лисицын прислушался в шуму, заглянул за оконную штору. По наружной поверхности стекол сплошной сетью струй текла вода.
А Глебов шел, приближаясь к окраине города. Воротник его пиджака был поднят, рукава промокли. В лицо хлестал дождь — косой, холодный, с ветром. Глебов шел то быстрыми шагами, то замедлял их. Нет, за ним, кажется, никто по пятам не идет. Сейчас ему можно бы на извозчике поехать. Однако, как на грех, — ни одного. А конкой — не совсем и по пути, да и рискованно…
