Рана, нанесенная Жеребцовой, конечно, долгое время зажить не могла. Иногда вспыхивали необузданный гнев, ярость и бешенство... (Однако в конечном счете они уравновешивались справедливым отношением к людям — к близким, а порой и к далеким — и главным образом к тем, кто мало обласкан судьбою.)
В самый острый период конфликта Алеши, в дни, когда он с растерзанною душой переживал раскрытие тайны рождения своего старшего, умершего брата, Лиза и ее теплая ласка, внимание, чуткость, которыми она его окружила, оказались для него по-настоящему утешением. Она видела, что Алексей не в себе, но, разумеется, не понимала и не догадывалась о причинах, причинивших ему такую глубокую душевную боль. Эта душевная боль, потрясение, пережитые Алексеем, все-таки не проходили. Да и вряд ли они могли когда-нибудь бесследно зажить: был затронут весь склад привычного мышления взрослого уже человека. Наступали минуты, и Алексея охватывала немыслимая маета, ощущение бездонной пустоты, безнадежности. Он тогда не находил себе места, не мог отвлечься, заняться постороннею мыслью. Единственный выход: сорваться, уйти. Уйти куда ни попало, ходить, шататься по городу без цели, без смысла... Сплошь и рядом шаги его сами собой направлялись к проклятому месту — к Михайловской цитадели.
Здесь, около замка, днем было людно. По плану архитектора Росси толпы рабочих начали здесь коренную перестройку площади и квартала. Засыпались каналы и рвы, прокладывались новые улицы — Садовая, Инженерная, — у растреллиевского памятника Петру начали сквер разбивать. Только дворец оставался нетронутым, словно забытым. Последние обитатели выехали из него.
Вечерами наступала тишина. Затаив дыхание Алексей входил во внутренний восьмиугольный двор. Гулко отдавались шаги под аркой ворот. Ему мерещился в темноте стремительный гон озверелой толпы... люди в блестящих регалиях и сверкающих орденах... их ведет за собою ужас и гнев.
Он обходил громаду мертвого замка и опять и опять упорно всматривался в завешенные окна той комнаты, где был убит император. Вспоминалось кровное оскорбление, нанесенное дому Плещеевых... опять вскипал необузданный гнев, доходивший до бешенства. Мозг кипел, Алешу охватывал трепет. Он мечтал отомстить... отомстить... он сам не знал, кому же все-таки отомстить. Царственным выродкам?.. наследникам этого изверга?..
Даже дома, в семье, в спокойные минуты и в минуты веселья, если кто-нибудь называл то или другое лицо из августейшей династии, если упоминалось притом о каких-либо незаконных поступках, о проявлении самоуправства царя или великого князя, то возникала кошмарная мысль: убить... убить... так же, как Павла, убить...
Между тем жизнь шла своим чередом.
У Жуковского по «субботам» собирались друзья, читались стихи, обсуждались литературные новости. Плещеев снова впрягся в лямку руководителя трупп — французской и русской. Алексей и Федик Вадковский исправляли несложные обязанности начинающих офицеров, посещали лекции и ученья в полках. Младшие Плещеевы учились под эгидою Кюхельбекера, много читали. Тургенев проводил время в вечных хлопотах.
Как-то Александр Иванович Тургенев зазвал к себе записочкой Жуковского и Плещеева с сыном на интимный вечерок «под абажуром», обещая, что будет читать что-то новое Пушкин. Но перед вечером Алексей куда-то пропал, — странно: даже присутствием Пушкина пренебрегает...
Вечер «под абажуром» на этот раз не удался.
Николай Иванович был сегодня по непонятным причинам вялым каким-то, даже хромал больше обычного.
Александр Иванович брюзжал. Пушкин ничего не принес. Был сумрачным, говорил с неохотою, сердито отбивался от надоевших наставлений Александра Ивановича учиться, учиться...
Оставив Пушкина, Александр Иванович уныло принялся за Плещеева. Тюфякин, Кокошкин жалуются на его манкировки. Плещеев признался, что работа в театре стала постылой: отчеты, канцелярщина заедают. А деньги в Болховское училище, и верно, за первый год им так и не посланы, а министр Голицын ему даже официальное напоминание посылал. Но ответить он и не собирается.
— Ох, Александр, неужто мне придется опять перед князем Голицыным за тебя хлопотать?.. Как не хочется...
— Не брюзжи. Твой князь еще более противен мне стал. И мне, и Алеше. Сил наших нет.
Николай его поддержал и начал опять выговаривать брату за дружбу с Голицыным. Он же враг здравого смысла, провозвестник суеверия и фанатизма. А этот фанатизм! Религию, понятие о боге как об извечном промысле мира, до чего же их искажают!
— Александр Иванович отдался на волю потока, — заговорил миролюбиво Жуковский, — и вниз несется с грузом высоких надежд. Не имеет уважения к придворным, ибо их