Пушкин молчал, только прислушивался к разговору с пристальной, острой пытливостью. Потом вдруг встрепенулся, закружил по комнате, выхватил из бюро два-три листочка бумаги, карандаш и легким, пружинистым прыжком вскочил на длинный стол, стоявший вплотную к окну. На нем растянулся и начал что-то быстро писать.
А Плещеев снова тихонько наигрывал марш. Ветер врывался в окно, раздувал курчавые волосы Пушкина и листы бумаги на его столе. К фортепиано подошел Алексей, сел рядом с отцом и доверительно положил руку на спинку стула.
— Улавливаешь мягкий ход минора? — спросил отец, продолжая играть. — Entendez-vous dans les campagnes...»[44] Если
— Вот! — вскричал Пушкин. — Кажется, получилось... — И, продолжая лежать на столе, прочитал несколько только что написанных строф:
Вот он, Руже де Лиль! — сам себя прервал Пушкин. — Но слушайте — это его же:
— Так ведь это же самая суть, зерно Марсельезы! «Aux armes, citoyens!» — вскричал в запальчивости Николай. — А в стихе о тиранах, — ну, просто прямо перевод! Tremblez, tyrans, et vous, perfides»[45]. Но главное — схвачен тонус марсельского гимна.
Вступительная строфа Пушкиным была тоже написана: он отрекается от изнеженных песен; лирический венок срывает с чела; взывает к свободе, к ее прославлению, к поражению порока на тронах. Пушкин наконец соскочил со стола и заторопился уйти — ему не терпелось оду закончить, побыть чуть-чуть в одиночестве.
Александр Иванович еле-еле его упросил продиктовать то, что написано. Хлопнула дверь. Пушкин исчез.
Высунувшись в окно, Алексей наблюдал, как поэт стремительным шагом шел к Симеоновскому мосту... потом пропал в темноте.
— Пушкин, — сказал Алексей, — направился к Михайловской цитадели.
Всю ночь напролет Алеша не мог сомкнуть глаз.
Чуть рассвело, он был уже на Фонтанке, у дома Клокачева. В квартиру заходить рано еще. Решил дождаться Пушкина здесь.
На набережной безлюдно. Спокойно поблескивала серою сталью поверхность реки. Ветер шевелил голые ветви молодых тополей, посаженных вдоль парапета. Алеша начал ходить взад и вперед, чтобы согреться. Знакомый дворник появился с метлой, посмотрел на него, ничего не сказал и принялся подметать мостовую.
Внезапно из подъезда выскочил Пушкин и бросился к Алексею: он его увидел в окошко.
— Пойдем к Тургеневым. Я тебе по дороге свою оду прочту.
Все события, о которых рассказывал накануне Алеша, словно отраженные в сказочном зеркале, были запечатлены в оде
Ужас и сила. Нет, не напрасно ворошил Алеша с болью в сердце при Пушкине то, что самому довелось узнать от отца: в стихах каждая строка предрекает исподволь катастрофу, и волосы дыбом встают.
Мурашки пробегали по спине. Алешу снова охватывал трепет, ужас трагический. Однако теперь он перехлестывался могучей волною восторга, заставлял гордиться природою человека, достоинством ее и силою духа — торжеством нравственного закона жизни —
Как далеко взирает Пушкин, как проникает в суть явлений и грозно обобщает их! Простые поистине мысли, он заставляет любить эти мысли, насыщая энергией и страстным посылом вперед.