При Сане Плещееве к Бестужеву однажды приехал в Кронштадт Кондратий Рылеев, ставший теперь первым из директоров Северного общества. Привез конституцию Никиты Муравьева и передал как проект для обсуждения Николаю Бестужеву, Торнтону и Арбузову — трем передовым офицерам русского флота. Беседовал с моряками, шутя называл Кронштадт русским островом Леоном, где в Испании вспыхнула революция. С каким увлечением Рылеев развивал романтический план, предрекая, что восстание в России начнется в цитадели Кронштадта! Обольщенный мечтою, высказывал мысль, что ежели государь не согласится принять конституции, придется царскую фамилию отправлять за границу морским путем, через Кронштадт. Но прежде всего, главное — со всей серьезностью следует подготовиться; когда через год в Петербурге начнется восстание, то Бестужев и Торнтон обязаны немедленно здесь, в Кронштадте, горячими речами возмутить офицерство, матросов, арестовать крепостное начальство, взять командование на себя и вести их на штурм!..
Рылеев говорил так убежденно, так пламенно, с таким лучезарным сиянием в своих огромных прекрасных глазах, что нельзя было не верить ему. Многих молодых офицеров он знал как членов Северного общества. И в самом деле, двое из пансионских приятелей Сани — Глебов и Палицын — были давно уже приняты в общество. Юный Плещеев весь так и пылал мечтой последовать им.
Вступление Алексани в члены Тайного общества состоялось 10 ноября — знаменательный день в его жизни. Это событие произошло крайне просто, естественно, как дело само собой разумеющееся. Он был в гостях у Кюхельбекера, в хорошо знакомой квартире, на Исаакиевской площади, в доме Булатова, на углу Почтамтской. С Кюхельбекером там проживал также молодой корнет Александр Одоевский, сослуживец Сашеньки по полку, друг Рылеева и Александра Бестужева. Саня бывал здесь неоднократно и прежде. На этой квартире ежедневно сходились горячие юные головы. Под диктовку переписывалось «Горе от ума». Одоевский тут, в уютной гостиной за чайным столом, и принял Саню в члены Северного общества. Никаких формальностей и обрядов, никаких клятв и посвящений, никаких рыцарских салютов шпагой... Саня был даже разочарован... Очень уж буднично.
Но, начиная с этого дня, наступило перерождение. Он почувствовал себя в каком-то особом, новом качестве, как бы духовно очищенным. Ходил по улицам Петербурга, скакал верхом на вороном своем жеребце, принимал участие в полковых учениях, вращался в гостиных, в театрах уже совершенно иначе, чем прежде, — что-то внутри говорило ему непрестанно: «А ведь теперь ты — член Тайного общества!» И он ощущал непреодолимую потребность сделать что-нибудь очень хорошее, доброе и полезное. Он искал случаев выручить кого-нибудь из беды, помочь в затруднении дружеским советом, даже деньгами, которых у него для самого себя никогда не хватало, вступиться за угнетенного. Поссорился однажды с ротмистром Берсеневым из-за того, что тот грубо обошелся со своим вестовым и назвал его хамом. Дело чуть было не дошло до дуэли, но вмешались товарищи и заставили Берсенева извиниться... перед слугой! А Саня смеялся.
Добрая слава о Сане Плещееве, как о редкостном по мягкосердечию юноше, еще более укрепилась. Отец души в нем не чаял.
А батюшка в последнее время был тоже «революционно настроен»: он занимался
Плещеев показал ее Вильегорскому и присутствовал на попытках репетировать эту симфонию силами домашнего оркестра и певческой капеллы на дому Энгельгардта. Впечатления такой потрясающей силы он ранее не испытывал. Быть может, только
Больше всего покорила Плещеева последняя часть, с хорами из Шиллера An die Freude! —
И хор вступал четырехкратным утверждением: «Радость, радость!»
Вскоре Плещеев узнал, понял, что его так подкупило в этой симфонии: поэт, создавая оду свою, обращался не