Четыре раза возобновлялись краткие атаки конницы в латах, атаки на мирных людей. Женщины передавали мужчинам булыжники, палки с гвоздями, доски, поленья, принося их со стройки Исаакия. И под градом подобных «снарядов» кавалерия, защищенная латами, шлемами, принуждена была позорно отступить перед «чернью», пробиваться на Сенатскую площадь обходным путем. Минут пятнадцать длилась эта схватка кавалеристов с толпой.
— Алексани там, с этими конногвардейцами, не было?
— Не было, не было! Мы все глаза проглядели. Он в рядах восставшего войска — мы так полагаем.
— И я эдак думаю! — признался отец.
— Ну и слава те господи! — сказали в один голос его сыновья. Он покосился на них. Подумал: «Ишь ты, мятежники...»
— Как хорошо еще, в Петербурге нет Алексея...
— Гляди, гляди, вон — новоявленный император.
Сквозь толпу проезжал на коне Николай со свитой к Синему мосту, чтобы встретить задержавшийся на выходе для усмирения Измайловский полк, который беспокоил его: была там заминка во время присяги, нежелание выступать из казарм. Держался «государь» высокомерно, «по-царски». Лицо серо-бурое. Он принял все меры, чтобы только не выдать, не показать смятения, неуверенности и боязни. Но у Плещеева глаз был зоркий, внимательный. Он даже заметил, как приосанился и даже будто вырос ростом сопровождавший царя генерал-адъютант Бенкендорф.
Плещееву все было ясно: Николай рассчитывал, что проезд его среди населения будет встречен громким «ура». Однако толпа угрюмо молчала.
— Шапки долой! — обозлившись, закричал император.
Кое-кто послушался нехотя. Но раздался немолодой уже голос:
— Пойди-ко ты сам отсюда, самозванец, мать твою так! Мы покажем тебе, как чужое добро отымать!
— Подавай нам сюда конституцию! — подхватил какой-то юноша позади.
— Конституцию! — послышались голоса.
Николай проехал, не отвечая.
По следу его образовался небольшой прорыв, и Плещеевы воспользовались им, чтобы протиснуться ближе к Сенатской. Они оказались около орудий, в том самом месте, где недавно проходили Панов с Алексанечкой.
Страшно!.. две пушки двенадцатифунтовых и два единорога... По странному стечению обстоятельств снарядов почему-то не подвезли, и артиллерийская рота стояла в бездействии. Это, видимо, в сильной степени беспокоило поручика первой бригады Бакунина, нервно шагавшего взад и вперед около пушек.
Плещеевы напряженно всматривались в ряды восставшего войска: не мелькнет ли там Алексашенька?
Сзади полковник артиллерийской бригады вслух возмущался: вопреки его приказанию до сих пор привезли всего четыре снаряда. Посылал подпоручика Вахтина на извозчике за зарядными ящиками в лабораторию — далеко, на Выборгскую сторону. Но смотритель лаборатории полковник Челяев отказался их выдать. Выдумал даже предлог: потребовал письменное предписание. Теперь в третий раз приходится посылать.
И мальчики Плещеевы переглянулись с отцом. Ясно! Этот смотритель полковник Челяев хитрит. «Мы ведь знакомы, знаем его». Не хочет русскую кровь проливать.
Все трое не переставая продолжали с напряженностью всматриваться в ряды восставшего войска: нет ли там Сани, — его мундир должен бы резко выделяться на фоне гвардейцев и тем более моряков. Но нет, увы, нигде его не было. Раза два мелькнула партикулярная фигура Левушки Пушкина с саблей в руке.
В это время появился опять Николай, окруженный иностранными дипломатами. Его не узнать: он даже спешился ради гостей и весь сиял от любезности. Еще бы, ему изворачиваться приходилось с громадным трудом — бунт в императорской гвардии, бунт личных войск, предназначенных для охраны монарха! Скандал, скандал мировой!.. Вспомнилась вдовствующая императрица Мария Федоровна с ее трафаретною фразой: «Боже мой, боже мой! Что скажет Европа!»
К Плещееву доносились обрывки разговора царя с иностранцами. Русский монарх, блюститель политического равновесия, надежный охранитель европейских тронов, вещал нечто банальнейшее и притом бестолковое: «Заблудшиеся роты... Бунт — просто дело пяти-шести честолюбцев, обманувших пьяных невежд... Европа должна узнать, увы, всю голую, неприкрытую правду... и я о том постараюсь...»
Седовласый датский посланник, престарелый барон Дернберг, от имени дипломатического корпуса просил разрешения у монарха примкнуть к его свите, «чтобы удостовериться перед лицом вашего народа и перед лицом Европы в законности прав на русский трон нового императора». Но тот поблагодарил, улыбнувшись, и ответил любезным отказом, пытаясь отделаться шуткой: здесь, мол, семейная ссора, это дело домашнее, и Европе лучше не вмешиваться. Иносказательно: «Свои собаки дерутся...» Но он: «Очень тронут, конечно». И тут же дал приказ отвезти дипломатов под надежной охраною в их посольства, домой.
Восставшие войска продолжали держать тот же строй. Почему они медлят? Давно пора переходить в наступление! Ведь многие солдаты из императорских войск к ним переметнутся! Но...