Все больше и больше возникала потребность в командовании. Но кому, кому можно было бы поручить это сложное дело?
— Смотри, Саня, смотри!
Тот оглянулся.
Величественное зрелище предстало ему. По площади от Адмиралтейства стала медленно передвигаться карета. Генерал-майор Стрекалов стоял на запятках, внутри восседал митрополит Серафим в компании двух архидиаконов. Посреди площади карета остановилась, митрополит вышел. Он был во всем облачении, в митре, с панагией, сверкавшей алмазами, с крестом в руках. Но, увидя ряды ощетинившихся гренадеров, за ними — московцев, смутился, поспешил вернуться в карету и приказал трогать обратно. Но тут к нему подскакал генерал-адъютант Васильчиков, посланец Николая, и стал заклинать выполнить царский приказ.
— Но с кем, с кем я к ним подойду? — умолял Серафим. — С кем?
— С кем?.. С богом!
Митрополиту пришлось повиноваться. Он вышел опять, приложился к кресту и, подняв его высоко над головой, стал медленно приближаться к войскам. Два архидиакона, в зеленых и пунцовых ризах, сверкавших золотом, вели его под руки. Но им не удалось произнести ни единого слова.
— Какой ты митрополит, раз подряд двум присягал? — кричали солдаты. — Ты изменник.
— Иди отсюда, николаевский клугер!.. Не верим тебе!
Каховский подошел к митрополиту. Тот что-то вещал, обливаясь слезами, и потом протягивал крест с громким воплем: «Поверь хоть ему!», совал к губам, предлагая приложиться. Каховский взял его вежливо под руку, подвел к карете, помог усесться, крикнул кучеру: «Трогай!..» Золото и кумач, парча и алмазы, ризы и митры торопливо удалялись под прикрытие пушек.
И как раз в эту минуту, с другой стороны, из-за Сената, с Аглинской набережной, появилась группа: пятнадцать кадет Морского, а также Первого кадетского корпуса лет по двенадцати — четырнадцати каждый. Все красавцы, как на подбор, выправка офицеров, в шинельках, облегавших, как литые, худенькие фигурки; стальные пуговицы начищены, словно они пришли на парад. И глазенки сверкают ярче митрополичьих алмазов... Все запыхались от бега.
Встретил их Миша Бестужев:
— Чего вы хотите?.. Вам, мальчики, тут не место, здесь пули летают!
Они пришли депутацией от двух корпусов. Посланы испросить дозволения явиться на площадь полным составом, с оружием — на помощь восставшим. Хотят сражаться во имя свободы.
Бестужев на мгновенье задумался: эти птенцы рядом с усатыми гренадерами в революционном восстании — факт небывалый в истории народных волнений.
— Спасибо, спасибо за благое ваше намерение, — ответил он, тронутый до глубины души. — Но поберегите себя до лучших времен — для будущих подвигов!
И, расцеловав их, отправил обратно, проводив до угла. Толпа кричала им вслед: «Ура, ура, ребятки! Браво, кадеты! Ура!»
Александр Алексеевич и Лиза в эти часы въезжали в Петербург по Московскому тракту.
Что тут случилось?.. Почему такая непривычная тишина?.. пустота?.. Люди, обычно сновавшие в это время по улицам, по переулкам, словно все вымерли... Уж не холера ли?.. Или скончался кто из царской фамилии? Не умершего ли императора привезли хоронить?.. Или... или... сердце захолонуло... Неужели — междуцарствие... и грянули... грянули беспорядицы... смута... сполошка... А вдруг — ре-во-лю-ци‑я?.. Боже ты мой!.. В голове Плещеева застучало множество, множество молотков...
Он вылез из санок, зашел в ближайшую лавочку — она была заперта. На соседней тоже замок. Сторож лаконично ответил: у Сената собрались войска. Стреляют.
Не заезжая домой, погнал к Сенной. Повернули на Садовую, на Гороховую, прямым путем — к Адмиралтейству. На Морской Плещееву с Лизой пришлось выйти и пробираться сквозь толпу пешими. Хотя и дул резкий ветер, в дорожном тулупе было тяжело и жарко идти. Народ вокруг волновался. Передавали новости из уст в уста. Все напряженно вглядывались в сторону Адмиралтейства и собора Исаакия. Ничего не было видно, но оттуда доносился равномерный гул толпы, похожий на морской прибой, то разрастаясь, то ненадолго стихая... Резкие выкрики, юношеские звонкие голоса... Сочувствие населения было явно на стороне восставшего войска. Лиза сразу потерялась в толпе. Плещеев прислушивался к разговорам. Волнение, восторг, торжество им овладело. Мимо пробежал полувзвод моряков по направлению к площади с обнаженными тесаками. Толпа расступилась, их пропуская. «На подмогу, на подмогу идут...» — заговорили вокруг. Послышались крики «ура». Женщины плакали. Радость, безудержная радость поднималась откуда-то... Ветер переменился, повеял теплым, весенним, нежным порывом. Как будто дыхание ландышей коснулось щеки, и Плещееву показалось, что его кто-то целует. Он воспрянул. И, задыхаясь, помимо воли, помимо желания, начал вдруг петь. Петь внутри, без единого звука... что-то... что-то крайне необходимое... сам не понимал: что́, что́ это он пел?