Судьба Плещеевых полностью

Все, все рассказал наедине отцу Алексей. Его освобождение как две капли воды было похоже на освобождение Сани. Приходил в каземат тот же Сперанский, писал бумаги, сжигал предыдущие. Дело оказалось сложнее, ибо Алексей втянулся во многие проступки. Все приказы Мантейфелю и его донесение пришлось уничтожить. Слепцову приказано другое написать. Разрозненные листы с показаниями двух Заикиных, Бобрищевых-Пушкиных, даже листы в доносе предателя Шервуда заменили иными, без упоминаний о Плещееве 1‑м. В делах черниговцев, однако, на него никто не показал — на юге он был лицом незнакомым. Освобождение от ареста было задержано, по каким причинам — неясно. Видимо, Николай намеревался хотя бы только моральною мукой, но наказать Алексея.

На будущее Алексей смотрел безнадежно. А по правде сказать, безразлично. Въезд в столицу ему запрещен. Будет он, конечно, скучать по отцу, по братьям и сестрам, и великим праздником для него окажутся дни, когда они соберутся его навестить... что ж... в летнее время оно может для них оказаться приятным вояжем.

Но главное... главное... не-чем жить. Жить нечем духовно.

Но не будем об этом ни думать, ни говорить.

В Петербурге Анна Родионовна призналась Плещееву, что она еще раз успела побывать во дворце, дождалась аудиенции. Задала вопрос государю, какая же участь ждет Плещеева 1‑го, когда наконец освободят его из Петропавловской крепости. Получила лаконичный ответ:

— В день, когда будет приведен в исполнение приговор над осужденными по высшим разрядам.

Окончательный приговор Верховного суда всемилостиво смягченный Николаем, — смертная казнь, замененная ссылкой на вечную каторгу, — семья Муравьевых приняла как благословение божье.

(по-французски)

...Когда я получила известие от тебя, я тут же пошла молиться ко Всем скорбящим, чтобы поблагодарить судьбу за то, что дело завершилось, ибо я была готова ко всему.

...Я знаю все, и благодарю бога за то, что эта ужасная процедура закончилась. Я написала императору, умоляя его мне разрешить следовать за тобой. Если мне это будет позволено, то я на крыльях любви полечу за тобой. Дай бог, чтобы мне дали согласие. Я чувствую себя сейчас спокойнее, мое сердце бьется ровно, ибо я смертельно боялась худшего исхода, который я бы не пережила.

Друг мой милый Никита, Душа моя. Я вижу, какие ты делаешь усилия, чтобы показать нам, что волнение Души твоей сколько-нибудь успокоилось. Ты оное хочешь мне доказать по письму твоему, и пишешь с таким тщанием, с каким ты и в прежнее время никогда не писывал. Ты ето делаешь от того, что я писала к тебе вчерась, что я несколько дней не узнавала, даже почерка твоего, который так был переменивше — но я тебя прошу, Мой Милый, не делай себе такого сильного принуждения — оно очень чежело и может зделать тебе вред здоровью.

Несколько дней была погода дурная и сырая, что я думаю очень чувствительно в твоем горестном жилище. Теперь погода прекрасная. Это правда, что для осени она хороша. Но совсем тем очень чувствительно приближение осени. Однако ж сегодня был гром.

Гром...

По всей огромной России он прокатился подспудным, зловеще пригашенным рокотаньем. Александру Алексеевичу мерещилось: это отзвуки 14 декабря.

Ничто не улеглось. Ничто не успокоилось.