Судьба Плещеевых полностью

Подумал немного и подчеркнул свою запись. Спросил Александра, когда же он сыграет, наконец, свою музыку со словами Певца в русском стане. Плещеев мрачно ответил:

— Может быть, завтра. Утром, как встанем. И Мишель поокрепнет.

Утро выдалось морозное, ясное.

В кабинете собрались все, кроме маленьких дочек. Их не пустили. Жуковский был возбужден и называл себя именинником. Лунин явился подобранный, строгий, похоже, обиды не позабыл. Он чувствовал себя значительно лучше, жар снизился. Плещеев очень боялся его — Мишель уже в детстве был музыкантом и талантливо импровизировал на фортепиано.

Пытаясь скрыть волнение, Александр Алексеевич сделал попытку спрятаться, как обычно, за юмор, обратился к древней деревянной статуе, стоявшей на кронштейне, — подарку князя Безбородко:

— Итак, исконная музыки покровительница, святая Цецилия, вывози!.. О не-ет! Святая смотрит мимо меня загадочным взглядом в пространство. Безучастная и холодная. Ну какое ей дело, ей, свидетельнице Варфоломеевской ночи, до наших страстей?..

Раскрыв свой картонный обшарпанный нотный альбом, Плещеев сел к инструменту и чуточку помолчал: «Это я ради торжественности!» — затем ударил по клавишам и начал играть. Анна Ивановна, сидя рядом, заглядывая в ноты, тихонько напевала слова.

Песня Певец во стане... была не обычною песней. Ее вокальные строфы не повторялись. Каждая тема решена особой музыкальною темой, и только запевка солиста и текст, исполняемый хором, оставались во всем произведении неизменными. Лунин насторожился. Жуковский блаженствовал.

В широкие окна было видно прозрачное небо. И солнце. Навстречу утру и солнцу в голубую пустоту небес лилась, текла песня о подвигах русского воинства.

Песня была длинна, как дорога, — дорога по родимому краю, ровная, протяженная... Жуковскому чудилось, что он вместе с песней сам поплыл высоко над полями, по воздушной лазури, и, несмотря на отдаленность, снизу к нему доносится мирный, хрупкий плеск реки у запруды, шорох гравия под колесами русской телеги. То же, видимо, чувствовал Лунин.

Песня поет, звучит в унисон, в лад с природой и с человеком, мыслящим и мечтающим о счастье людей...

Играл Плещеев осторожно и ласково, лишь иногда мягко выделяя аккорд, необходимый ему. Пальцы его говорили. Они сказывали задушевную быль о смелых сынах великой России. Иногда, снимая на мгновение руки, Александр прислушивался к невесомому угасанию звуков, приникая к затаенному смыслу непостижимой слиянности слова и музыки...

Анна Ивановна, напевая, проникновенно и точно следовала за мелодией.

Тревожно рассы́пались, затрепетали нервные нотки и разлетелись, подобно испуганным птицам. И повелительный возглас, непобедимый и гневный, остановил ритмы ропота, топота звуков. Стоп! Subito imperioso!.. Лунин вздрогнул.

Жуковский вдруг оглянулся: что-то там произошло, там, за окном... что-то там изменилось из-за этой властной, покоряющей фразы...

Да, в парке шел первый снег. Небо затянулось угрюмыми тучами.

Шел мелкий снег, а песня трепетала, вырываясь наружу — к буранам, коловоротам. К отмщению! Ей стало тесно в этом теплом кабинете, она бьется о стекла, о стены, о лепной потолок. Вслед за ней струны старенького фортепиано тоже волнуются — дрожат и взывают. А мелодия ширится и наконец заглушает все чувства, все помыслы титаническим звоном и грохотом.

Лунин сидел, нахмурив черные брови.

Внезапное diminuendo... И показалось, будто тихо отворилась дверь и кто-то вошел, старый, неуклюжий и ласковый. Присел на диван рядом с Жуковским. Положил руку ему на колено. Иль это марево?..

Все сразу затихло. Нет больше ни музыки, ни пения, ни снегопада. За окнами снова солнце сверкает, и в лазури небес — ни единого облака. Плещеев захлопнул альбом.

— Что такое? Мне все это пригрезилось? — спрашивает Жуковский. — Неужели я спал?.. Кто сюда приходил?.. Мне показалось, будто фельдмаршал...

Плещеев и Анна Ивановна рассмеялись. Никого не было здесь. Получается, поэт просто уснул. Вот что значат бессонные ночи.