Однако какие-то работы задевали за живое. Например, «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме», которая, по сути, посвящена теме границ компромисса, определению того, где кончаются уступки и начинается предательство. Понятно, что на эту тему можно безрезультатно спорить до петухов, но у Ленина было преимущество: он располагал впечатляющим доказательством верности своей позиции – историей с Брестским миром. Ленин доказал, что он гениальный практик, когда после ожесточённых споров в ЦК настоял в ультимативной форме на заключении этого, казалось бы, унизительного для России договора. В результате жизнь продемонстрировала его абсолютную правоту. А ведь на этапе принятия решения ему приходилось преодолевать огромное сопротивление – даже Дзержинский не поддерживал идею заключения мира с немцами, а уж тем более Троцкий и Бухарин. Ленин поставил вопрос ребром: или заключать невыгодный мирный договор, или потерять всё завоёванное большевиками. В итоге события развивались в его пользу, правота Ленина подтвердилась полностью, и его авторитет в партии стал беспрекословным.
Я и так с интересом и уважением относился к этой громадной личности, но тут ещё приближалось столетие Владимира Ильича – 1970 год, а потому ленинская тема всё время была на слуху. Но ещё так совпало, что Володя Салюк поставил в «Современнике» польскую пьесу «Ночная повесть» с любопытным криминальным сюжетом. Как-то это всё связалось у меня воедино и превратилось в сценарий-пьесу под названием «Требуется доказать». С дополнительным уточнением в названии: «По мотивам книги В. И. Ленина „Детская болезнь „левизны“ в коммунизме“».
Кажется, все свои интеллектуальные приобретения последних лет я вложил в эту работу. Получилась драматичная история про трёх обычных людей, которые становятся заложниками бандитов и в критической, угрожающей жизни ситуации начинают себя проявлять, спорить друг с другом, предлагать разные варианты спасения. Возникает та самая проблема границ компромисса. Один говорит: «Надо терпеть! Ничего не поделаешь!» А другой требует: «Надо бороться!» У заложников спрятан в рюкзаке пистолет, возникает соблазн им воспользоваться, но что будет, если бандиты обнаружат, что пленники вооружены?.. Как действовать: руководствуясь импульсами или холодным расчётом? В похожей ситуации оказался Ленин, когда его вместе с водителем остановили ночью в Сокольниках грабители. У шофёра тоже был пистолет, но воспользуйся он оружием, и точно бы пришлось поплатиться за это решение жизнью, ведь у бандитов было значительное численное превосходство.
Внешне у меня в пьесе была криминальная история с неожиданными сюжетными поворотами, но ещё существовал и другой слой – философский, когда персонажи начинали цитировать Брехта, экзистенциалистов, Ленина, когда история меняла масштаб, проявлялся острый мировоззренческий конфликт между главными героями.
Об экзистенциалистах мы знали в основном в пересказе, а потому в этом явлении виделось нечто таинственное, манящее, хотя сейчас я бы сказал, что ничего особенного в нём нет. По сути, весь экзистенциализм – это переживания французских интеллектуалов, которые оказались во время Второй мировой войны частью фашистской Германии, оставаясь при этом в своей привычной, уютной Франции. Положение, что и говорить, унизительное: на их территории – немецкие войска, фашистская власть. И пришлось французским интеллектуалам спешно приспосабливаться к новым условиям, искать способ примирения с действительностью. Рецепт был найден. Они решили, что главное – оставаться искренними и действовать в соответствии с тем, что подсказывает им натура. Потом, правда, выяснилось, что искренностью обладают и фашисты. Чрезвычайно искренен был, например, комендант Освенцима – это стало очевидно, когда опубликовали его дневники. Ещё одна весьма спорная идея экзистенциалистов – действовать во что бы то ни стало, даже без надежды на успех. Зачем же идти на нелепую бессмысленную гибель?.. Самоанализ, рефлексия, философская мысль бурлили в оккупированной Франции. На фоне унизительных для французов исторических обстоятельств возникли такие знаковые фигуры, как Сартр и Камю, но всё-таки в мировую культуру они вошли скорее литературными образами, а не в качестве мудрецов-философов.
