Соня пригласила всех к столу. Мать осталась на кухне. Фасбиндер удивленно развел руками. Попросил, чтобы в знак соблюдения хорошей немецкой традиции пригласили и ее, поручив ей быть хозяйкой стола. Сделал он это неспроста — думал, что неграмотная женщина болтливей и за безобидным разговором, да еще выпив рюмку вина, может сказать больше, чем Соня и Зоммер, которым в душе он продолжал не доверять, хотя исчезновение Вали и показало, что эти люди к немцам относятся если не с симпатией, то хотя бы лояльно.
Мать Сони долго отказывалась. Тогда Фасбиндер поднялся из-за стола и сам направился в кухню. Старушка в ответ на его слова засмущалась. Острые, такие же, как у дочери, глаза ее остановились на эсэсовце.
— Какая я вам буду хозяйка, — выговорила она, вытирая о тряпку руки. — Я и обычаи-то ваши не знаю. Только насмешу. Что из меня посмешище-то делать, — но в комнату пошла.
Присев на краешек стула возле стола, она молча уставилась в холеное лицо Фасбиндера. Соня разлила вино по лафитничкам — мать так и отказалась ухаживать. Выпили не чокаясь. Фасбиндер сказал Сониной матери:
— Что вы так смотрите на меня?
— А как я еще должна смотреть? — в тон ему ответила та.
— Она у нас всегда такая… не любит гостей, — сказала, улыбаясь, Соня. — При Советской власти все работала. Изморилась. У нас ведь, не как у вас, всех заставляли работать.
— Ври, ври, — обидевшись, вытаращила глаза мать. — Что я, подневольная кому была? Хотела — работала. — И указав на Фасбиндера: — Он вам гость, а мне какой он гость?.. Да если их солдаты так со мной обошлись, так как же я-то должна… Моя жизнь прошла, — и встала, пошла на кухню.
Фасбиндер, насупив брови, наблюдал. Старался уловить, как же в действительности в этом доме относятся к немцам. Старался и не мог, потому что Зоммер осуждающе поглядывал на Соню, а Соня, в свою очередь покраснев, смущенно смотрела в дверь, куда скрылась мать.
— Ваша мать, — сказал наконец Фасбиндер, — женщина своеобразная.
— Обидели ее, — нашлась Соня и извинительно улыбнулась гитлеровцу. — Понимаете, в первые дни, когда вы пришли в город, у нас остановились ваши солдаты… — и стала рассказывать, что они сделали с сундуком матери, с фикусом, с кушеткой.
Фасбиндер, слушая Соню, от души смеялся. Рука его потянулась к бутылке. Налив всем, он предложил тост за находчивость немецкого солдата.
— Когда идет война, неизбежны потери… — сказал барон. — При взятии вражеского города бывает разное.
Соня, поднеся к губам лафитничек, глядела, как Фасбиндер, опрокидывает в раскрытый рот рюмку. Взгляд ее, острый как бритва, замер на двигающемся кадыке эсэсовца. Зоммер, поставив лафитничек на стол, поднялся и взял гитару. Соня тоже не стала пить. Фасбиндеру не понравилось, что его не поддержали. Он хотел уже выговорить, но севший снова за стол Зоммер взял стаканчик, чокнулся с Соней и, подмигнув эсэсовцу, выпил.
— Мы сейчас споем, — сказал он ему. — Что вы любите?
Тот назвал немецкую песенку. Зоммер скривил губы. Изображая горесть, соврал, что в Советском Союзе немцев отучали якобы петь родные песни. Ударив по струнам, он запел старинную русскую. Аккорды лились мягкие, неторопливые. Фасбиндер, отвалившись на спинку стула, с упоением слушал. Потом, когда Зоммер смолк, попросил спеть еще.
— Я все люблю, что красиво звучит, — сказал Зоммер, и запел, тонко ударив по струнам:
Соня подхватила. Ее грубоватый голос как-то необычно просто и естественно вплелся в глуховатый баритон Зоммера. Аккорды потонули в голосах. Потекла ровная, грустная песня. И захмелевшему Фасбиндеру казалось, что поют не люди. Поют инструменты, сделанные золотыми руками необыкновенного мастера. А Соня и Зоммер, закончив петь, налили в стаканчики, втроем выпили, и снова запели — «Дивлюсь я на небо…». После нее они перешли к цыганским романсам. Безудержное веселье, которое Соня и Федор напустили на себя, задушевность, с которой они пели, — все это покорило Фасбиндера. «Надо взять к себе этого немца, — думал он, еще больше хмелея от вина и пения, — развлекать будет». Когда Зоммер отложил гитару в сторону, Фасбиндер поднялся со стула, похлопал его по крепкому плечу и проговорил:
— Гут. Гут… — И к Соне: — Прекрасно, фрау. — А потом, вспомнив, как сам когда-то играл на рояле и даже фисгармонии, пел, добавил с сожалением в голосе: — Я тоскую без хорошей музыки и песни.
Зоммер, повесив гитару на гвоздь, вернулся к столу и еще налил всем. Но пить не стали. Фасбиндер ходил по комнате и рассуждал о том, что у него нет переводчика, а переводчик крайне нужен ему, особенно, когда надо допросить русского, который не должен знать, что он, Фасбиндер, понимает этот язык сам. И еще он стал заверять Зоммера, что добьется, чтобы ему, Фасбиндеру, разрешили взять его, Зоммера, к себе.
— Вдвоем нам будет весело в этих русских деревушках. — О Морозовой и забыл.