— Рассказывай… Как там?
— Ты мне вот о чем скажи… Куда ты меня затянула и для чего?.. В грязное дело я попал… По рукам и ногам теперь я связан, убежать отсюда — значит подвести тебя и твою мать. Чтобы вас не подводить, я должен теперь бездействовать. А бездействовать — это все равно что помогать гитлеровцам, то есть быть на положении предателя.
Он замолчал. На лице Сони горели красноватые пятна.
— Заныл, — выговорила она наконец. — Ты свою долю с моей и с маминой не связывай. Ты связывай ее с борьбой против оккупантов. Мы что? Мы поживем отпущенное и… уйдем. Но после нас останется… Родина, народ наш. Вот перед кем нам с тобой ответ-то держать — перед будущим Родины, — и вздохнула. — Конечно, и в этих условиях можно приспособиться и… жить. Но это… гадко.
— А я, думаешь, не так мыслю? И я так рассуждаю, потому и горько.
Зоммер поднялся. Заложив за спину руки, ходил по комнате. Остановился у стола, куда подошла Соня. Прикоснулся к ее локтю рукой, пробовал улыбнуться, но улыбка не вышла, и Соня это заметила.
— Я все-таки кое-что предусмотрел, — сказал он, присматриваясь, как она среагирует на его слова. — Я записал, что ты мне никакая не жена, а так, знакомая… случайная связь… Я попросил их, чтобы дали мне жилье. Намекнул: дескать, надо подыскивать немку и жениться — лета требуют. Они смеялись, но поверили. Фасбиндер даже изрек: «Любовь не вечна. Это хорошо, что вы осознаете свое высшее назначение». Идиот, болтал о какой-то нордической группе народов, о чистокровном потомстве… На людей, как на скот, смотрят… Так правильно я поступил?
Соня, задумавшись, смотрела в окно. Зоммер не дождался, когда она ответит, и, с трудом выдавливая из себя по слову, заговорил:
— Ты не обижайся на меня. Я должен был это сделать. — Он пытался, посчитав, что обидел Соню, так заявив о ней, смотреть на нее ласково, но у него ничего не получалось. — Зачем мне ставить вас под удар? Я должен бороться, а вы мне свяжете руки. В стороне же стоять от борьбы, когда гитлеровцы топчут родную землю, издеваются над нашим народом… так и жить не захочется. Нет, я должен бороться, бить их… если суждено будет, и умереть ради этого святого дела.
Они подошли к кушетке. Как какую-то заразу отодвинув в сторону немецкое обмундирование, Зоммер сел и потянул за собой Соню. Усадил рядом. Крепко обнял. Думая над его словами, Соня представляла и не могла представить, как сложится его судьба. Рассуждала: не сделала ли ошибки, когда, доверившись Еремею Осиповичу, послала Федора в комендатуру. Появилось опасение, что Федор необдуманно может решиться там на какой-нибудь отчаянный поступок и погубит и себя и дело, ради которого она заставила его идти на службу к гитлеровцам… Зоммер ласкал ее, гладил по шелковистым волосам; и, растроганная его лаской, она полушепотом произнесла:
— Знаешь, это хорошо, что ты связываешь свою личную судьбу с судьбой Родины… О моей и маминой не думай. Нас всех ждет или наша победа над фашизмом или… Мне страшно даже выговорить, что будет с нами, если гитлеровцы победят. Поэтому мы и должны бороться. Но если каждый будет делать это в одиночку, сам по себе, то это мало что даст. Бить гитлеровцев надо организованно, и мы победим.
Слушая ее, Зоммер настораживался. Ему показалось, что и словами-то говорит она не своими. Вспомнил о Еремее Осиповиче, который больше не приходил. В памяти возник разговор с Соней после последнего прихода этого парня, когда она убежденно стала уговаривать его идти в комендатуру и утверждала при этом, что в городе есть подполье — должно быть… Ожила в памяти прежняя догадка, что Соня связана с подпольем. Задумав поймать ее на слове и через это самое принудить к откровению, произнес:
— Ты говорила серьезно? А ты знаешь, где уже гитлеровцы? У них и разговоры только о том, как будут брать Ленинград, Москву… Урал даже готовятся брать.
— Готовятся брать — это еще не берут, — повернув к нему лицо, сверкнула глазами Соня. — Я не верю в это! Не верю! Это… пропаганда их. Мы тоже не сидим сложа руки.
Зоммер понял, что, говоря «мы», Соня имела в виду не столько свое государство, сколько организацию, которая оставлена в городе и ведет подпольную работу. В его представлении нить от этой организации — мостиком, через Еремея Осиповича — протянулась к Соне.
— Я почти убежден, — сказал он вдруг, — что ты связана с псковским подпольем… Кто был этот Еремей Осипович? Почему только после его прихода ты предложила мне идти в комендатуру? Почему? Ты должна мне сказать всю правду.
Соня поднялась с кушетки. Показав, что начинает сердиться, отошла к столу. Долго поправляла скатерть — ждала, что Федор скажет дальше. Не дождавшись, повернулась. Тихо произнесла:
— Ты меня не пытай. Я уж говорила тебе, кто такой Еремей Осипович. Не все ли равно тебе, кто он? Важно, не любовник.
— Хорошо, о нем я спрашивать больше не стану. Надо будет — сама скажешь, — окончательно догадавшись обо всем, с нотками веселости в голосе сказал Зоммер и, поднимаясь с кушетки, добавил: — Только ответь, что я должен делать у этих палачей? В чем мои обязанности?