Валя повертела пистолет в руках. Боясь прикоснуться к спуску, спросила:
— Заряжен хоть? Не выстрелит?
Они отошли в сторонку. Спиридон Ильич, взяв у Вали браунинг, стал объяснять, как из него, стреляют, как заряжают его. Тут же разобрал пистолет и снова собрал. Учил, как надо целиться, стрелять. Валя взяла незаряженный браунинг и по команде отца целилась и «стреляла», нажимая на спуск.
— Вот пойдем отсюда. — сказал Спиридон Ильич, — дам выстрелить пару разиков. Патронов-то… каждый на счету. — И добавил: — Утром двинемся за Плюссу. В ночь хотели идти, да дороги плохо знаем, еще на засаду нарвемся. А днем-то виднее.
Он ушел, а Валя еще долго продолжала, воображая, что перед ней гитлеровцы, прицеливаться и «стрелять».
После ужина она собрала посуду и мыла ее в вырытой недалеко яме. Вода была желтоватая и прозрачная, как янтарь. Потом Валя помогала укладывать на подвешенную под крышей сторожки площадку из сплетенных толстых веток лишние продукты: пшенную крупу, засоленную в ведре баранину, соль и еще что-то в двух мешках. Спать легла опять в сторожке. В углу. Проснувшись ночью, скосила глаза на спящего рядом отца и вдруг вспомнила почему-то разговор с ним, когда только пришла в лагерь из Пскова. Он осторожно выспрашивал обо всем, что творится в городе. О Соне спросил: была ли у подруги? Валя шепотом рассказала и о Соне, и о Зоммере, и о Фасбиндере… Спиридон Ильич, пока она говорила, не перебивал, а когда смолкла, тихо произнес:
— Дела-а… Ничего не поймешь! — И вздохнул: — Хорошо, что связной встретил Акулину Ивановну, а то, в конце концов, схватили бы там тебя.
Валя уже засыпала, когда вернулись посланные за оружием бойцы. Слышала, как отец поднялся. Ее разбудили, когда все уже завтракали.
После завтрака отряд двинулся на северо-восток. Валя шла в кофточке с рукавами, в истрепанных коричневых полуботинках и подогнутых запасных отцовских брюках — заставил надеть, чтобы не обдирала ноги о кустарник и осоку. Шла и не думала, куда идет, потому что идти было хорошо: в лучах солнца горела, переливаясь на траве и листьях роса, чистый утренний воздух поил своим ароматом, а главное, шла рядом с отцом. И может быть, потому, что рядом шел отец, была она необычайно спокойной, уверенной в себе.
В центре Пскова, откуда хозяев квартир и домиков выселили, а попросту — выдворили на окраины, жили еще их кошки, потому что приказы оккупационных властей на них не распространялись. Впопыхах переселения забытые и просто оставленные, они вели прежнюю, по-кошачьи далекую от политики и войны жизнь. Временные хозяева этой части города, немцы не баловали их, но и не измывались над ними, поскольку большинство из оккупантов у себя, в Германии, сами имели кошек, любили их, а гитлеровская теория и всевозможные циркуляры третьей империи к тому же пренебрежительно обходили вопрос о кошках, принадлежащих вражеской стороне. Больше, новоявленные «теоретики» расизма, то есть спецы третьего рейха, даже не подозревали, что и кошек, если к ним подойти с нацистской, расовой точки зрения, можно классифицировать на полноценных и неполноценных… Вот поэтому-то и немцы в центре Пскова даже прикармливали этих одомашненных далекими нашими предками зверенышей. Они старались не давить кошек машинами, если какая-нибудь из них перебегала улицу. Когда к середине лета из сараюшек и подворотен, с чердаков, из подвалов стали выбегать шаловливые котята, оккупантам разных чинов стало это особенно нравиться, так как забава сама лезла в руки. Повезло в этом однажды и Фасбиндеру.
Как-то он сидел на скамье в скверике и поджидал машины с солдатами и Зоммера. Только что перед этим у него был приятный разговор со штурмбанфюрером, который намекнул, что предстоящая карательная операция может принести ему очередное звание.
Зоммер пришел, когда машин еще не было. Пригласив его сесть рядом, обер-штурмфюрер рассказал, что в одной деревушке бандиты, которых-де население называет партизанами, напали на немецких солдат и уничтожили их. Сумел убежать только шофер…
Выслушав барона, Зоммер с маской непроницаемости на лице холодно бросил:
— Как же они смели так?! — А подумал совсем другое: «Молодцы! Так и надо встречать гитлеровцев». Он приглядывался к Фасбиндеру.
Фасбиндер был в хорошем расположении духа. Барон держал в руке фуражку, высокий, с небольшими залысинами лоб его блестел, глаза светились радостью. Он чуть шевелил носком начищенного до блеска сапога чудом уцелевший полузасохший стебель пырея, вцепившийся корнями за землю возле ножки скамьи. Шевелил и улыбался. И вот в это время из-под скамьи, прижимая к земле тело, осторожно высунул мордочку… котенок. Сообразив, что ему ничто не угрожает, он осмелел и, подпрыгнув, стукнул травинку мягкой лапкой. Стукнул и отскочил. Отскочил и снова бросился на травинку.