— Давайте так, — распределяя бойцов, заговорил Морозов. — Нас мало, а тех… два десятка. Получается — два на каждого. Значит… — и стал объяснять, кто в какого немца стрелять будет, если те растянутся. — Автоматчикам и пулемету по группам бить. — И к безоружному Анохину: — Не зевай. Тут тебе будут и автомат и патроны.
Залегли цепочкой — в кустах и разнотравье.
Ждали с час, не меньше. Стало наконец слышно урчание моторов. Вскоре показались и машины. Шли они медленно, впритык одна к другой. Между ними и опушкой леса, подгоняемые окриками солдат, двигались, заслоняя от партизан немцев, крестьяне и крестьянки. Часть солдат шла по другую сторону машин. «Вот гады! — не стерпел, глядя на это, Морозов, по автоматной очереди которого все должны были открыть огонь, и стал думать, как поступить: — Не стрелять же по своим!»
Когда машины с сеном скрылись за соснами, Морозов поднялся. Пощипывая кончик бородки, он озлобленно глядел на свой трофейный автомат, думал: «Значит, все-таки припекает наш брат эту сволотню, раз такую тактику начали применять… Ну подождите!»
Бойцы, сбившись в кучку, откровенно жалели, что все так получилось. Печатник говорил:
— Нам надо перевооружаться. Свои патроны скоро кончатся, а где их добудешь… Надо немецким всем вооружиться. Да и гранат вот почти нет у нас. Я подумал: было бы побольше гранат — закидали бы их все равно. Крестьяне бы в лес кинулись, а гитлеровцы… кто куда.
— О перевооружении ты, Печатник, правильно говоришь, — вмешался в разговор комиссар, — а вот о конкретном случае… не того, недопонимаешь, хоть и в печати работал. Пойми, всех их нам не убить бы было, а они потом… Они потом с этих беззащитных десять шкур спустят, а крестьяне на нас же через это и зло затаят. Скажут: «Не могли выбрать другого случая».
Углубились в лес.
Было часов двенадцать, когда они вышли на опушку соснового бора. Впереди за рожью серела, маяча над землей широкими избами, деревушка без немцев. В ней выпросили у крестьян продуктов. Те дали. В придачу кто-то из них принес выпотрошенного барана с неободранной шкурой.
По дороге в лагерь из головы Спиридона Ильича не выходила эта деревушка.
Стояла деревушка в стороне. Немцы сюда не заходили, и крестьяне жили в ней своей тихой жизнью. «Мужичье — оно тертое, — сопел Морозов. — Сидит по-медвежьи в берлогах своих… Припечет вот… — И, вспоминая, как дружно поднялось против белогвардейщины и интервентов в гражданскую войну крестьянство: — Вот тогда уж эта силушка покажет себя!» Не стерпев, бросил Вылегжанину, будто так, между прочим:
— Вот как прикажешь быть с такими деревнями?
Комиссар сначала не понял его. Догадавшись наконец, в чем дело, ответил, что все-таки это, по существу, предательство, ибо тут налицо линия на приспосабливание, и что это, очевидно, надо пресекать, так как фашистам от того, что деревня ненавидит их, а с ними не борется, ни жарко ни холодно.
— Думаешь, фашисты не знают, что их советские люди любят, как собака палку? — заключил он свое рассуждение. — Знают. Но им надо от населения не любви, а покорности. Только.
Он замолчал. Морозов, похвалив в душе своего комиссара за ум, стал думать над тем, как расшевелить мужика, встряхнуть, поставить на путь борьбы. До него долетели из-за спины слова Печатника, который полушепотом говорил Анохину:
— Не повезло тебе, Мужик… А вдруг как война скоро кончится? Ударят наши, и капут гансам, — так Печатник называл теперь немцев, — а ты… безоружным воякой и останешься.
— Не останусь. Война скоро не кончается, — ответил Мужик веско.
Морозов вздохнул. Весь остаток пути думал об Анохине, о Печатнике и других бойцах отряда. Подытоживал, что же в конце концов свело всех их вместе.
В лагере Морозов тем, кто ходил на задание, разрешил спать.
Фортэ, обрадованный обилию продовольствия, которое принесли бойцы, по-хозяйски раскладывал все в тени под осиной. Озадачила его баранья тушка с неободранной шкурой. Смотрел он на нее, смотрел и попробовал, взяв нож, ободрать. Мужик поглядел со стороны и подошел. Вернулся от березы Печатник со шрифтом.
Спиридон Ильич, которого начало одолевать беспокойство за посланного в Псков бойца, сидел на пороге избушки и, наблюдая за ними, прислушивался.
— Да разе так с тушкой надо? — выговаривал Мужик Кооператору.
Печатник, поглядев на Мужика, засмеялся:
— Алена, да разве его научишь?
— Ты, в общем, прав, — безо всякой обиды сказал Печатнику Фортэ. — Тут, как с деньгами, тоже нужен навык.
Мужик со знанием дела подвесил баранью тушку на толстую ветку и начал сдирать с нее шкуру. Печатник, развязав мешок, перебирал литеры.
Освежевав баранью тушку, Мужик подошел к Печатнику. Долго, пристально вглядывался в литеры. Присев, взял одну.
— Ты что? — недовольным голосом проговорил Печатник и стал было отбирать литеру, но она упала в траву..
Печатник побелел. Долго вдвоем прощупывали они траву — осторожно, с терпеньем. Когда Анохину надоело это, он сказал ворчливо:
— И на кой она тебе? У тебя их мешок целый. Разе мало?