Господи, чем я занимаюсь?! Не сегодня-завтра, мне ехать в издательство ACT, сдавать корректуру тома Эсы де Кейроша, в который вошел его посмертно изданный роман «Город и горы», а я копаюсь в событиях столетней давности! Какой там столетней?! Не столетней, а трехсотлетней. Пусть так! И нужно ли мне все это сегодня, в мои годы, правда активные? Что все это? Что? Договаривай, договаривай! Да, необходимость встраиваться в сохранившиеся за рубежом стройные дворянские ряды немецких родственников, которые уже и по-русски-то не говорят, кроме Олафа фон Бреверна да Жоржа де Бреверна. Но по сей день встречаются на своем Familientag(e)[17], где беседуют по-немецки. Последний, кажется, прошел в 2000 году в Эстонии. Не знаю, не уверена. Я ведь по-немецки не говорю. Нет, конечно, я понимаю, что человек должен знать свои истоки. Незнание предков и неуважение к ним есть первый признак дикости и безнравственности. Кто это сказал? Не помню. Однако эта дикость и безнравственность была вменена нашей семье (как и другим ей подобным) в обязанность существовавшим в стране тоталитарным режимом. Почему, почему этот режим считал, что такие семьи, как наша, не имеют права знать, а если знают, то должны забыть или держать в секрете, даже от себя самих, кем были их деды и прадеды, бабушки, тети, дяди и даже сестры и братья, оказавшиеся после семнадцатого года по ту сторону государственной границы? Да, они, как оговаривался папа, «жили в другой…» — но тут же поправлялся: «в другом городе», чтобы у меня в будущем не возникли угрожающие моей жизни связи. Но они, эти родственники, жили мирной жизнью и поддерживали друг с другом родственные отношения. А он, отец, свято веря в молодую Советскую Россию и ее большое будущее («Эстонию, — говорила мама, — отец считал картофельной республикой»), воевал, был трижды тяжело ранен и дважды контужен в голову. Извлеченный из его ноги осколок, который я помню с детства, всегда лежал на его письменном столе. Да, воевал, веря в обещанное счастливое будущее России, на полях Гражданской войны, но не имел права даже переписываться с матерью и братом. Кем была она, его мама и моя бабушка? Ведь, когда я родилась, она была еще жива. И до 1935 года мы могли быть с ней знакомы. А кто был мой дед? Я ведь даже сегодня этого не знаю! А дяди? У отца были братья — родной и двоюродный. Кто они? Где они? Или их дети, мои сестры и братья? Почему у таких, как мы, их отняли после семнадцатого года? Сегодня, слава богу, в нашей стране официально дозволено интересоваться своими корнями, вернее, не запрещено. И если не для себя, то ради твоей памяти, отец, и истории рода я должна… должна пойти в Российский государственный военный архив и, если в нем еще сохранился твой послужной список (о нем я слышала от мамы) и все твои бумаги, должна попытаться получить их на руки или хотя бы прочесть, чтобы извлечь тебя из небытия — для себя самой и внуков.
И тут, когда я уже решила пойти в военный архив, неожиданно позвонил Жорж и какого очень настойчиво стал меня уговаривать это сделать, в чем я тут же усмотрела его заинтересованность.
— Ваш племянник Андрей попытался получить бумаги деда в Российском государственном военном архиве, но у него ничего не получилось, — сказал Жорж.
— И не могло получиться, — ответила я, — он же не Бреверн. Он носит фамилию матери по обоюдному согласию своих родителей. Она для него удобнее и безопаснее во всех отношениях.
— Это так, все верно, — сказал Жорж. — Но его, как я понял, из архива просто прогнали. А вас не прогонят.
Для кого и зачем так старается Жорж? Звонит, тратит деньги. Парижане не сорят деньгами! Они прижимисты. В чем или в ком он — или кто-то другой — заинтересован? Во мне? Вряд ли. Скорее всего, в Андрее, он молодой (хотя уже не такой молодой), перспективный. Кто это знает? Чем он занимается? К тому же он, как и брат, не совсем здоров — это я слышала от его матери. Чем и кому он может быть полезен там, за кордоном, как говорили мы в советское время, и почему я должна этому способствовать?! Хотя, конечно, в генеалогии род идет по мужской линии. А может, в книге о роде Бревернов не хватает московских Бревернов? Одной семьи графа Александра Ивановича Бреверна де ла Гарди, проживавшего со своей семьей в Москве до 1880 года, недостаточно? А может, а может… его линия как раз… Все может быть. Все!
— Знаете, Жорж, — выпалила я. — Лично мне вполне достаточно того достоинства, что заработано мною многолетним литературным трудом. Ведь достоинство, полученное по наследству, ничего не стоит, если сам ты круглый нуль! Так?
Жорж молчал и, по-видимому, думал по-другому.
— Жорж, вы истратите кучу денег. Когда объявитесь в Москве, тогда и поговорим, — поставила я точку в нашем разговоре. — Всего доброго!