Видимо, ни Карен Шахназаров, ни Александр Бородянский, автор сценария, не знали, что такое банджо 1920-х годов, потому что в сценарии была такая ремарка: «Степа Грушко, жонглируя банджо, выходит на сцену, лихо отбивая степ». Когда Кузнецов дал мне в руки банджо 20-х годов – это оказался тяжеленный инструмент. Как выяснилось, в его деревянной деке находится мраморная плитка. Как этой гирей жонглировать? Я потом подшучивал над Кареном, когда просил его подержать этот инструмент. Он, видимо, когда писал сценарий, думал о современном банджо из пластика.
Вот Алексей Кузнецов дает мне банджо. Я говорю:
– Что-то оно уж больно тяжелое!
– Почему «оно»?
Ну ведь это «банджо» – значит, «оно».
– Нет, – возражает Алексей. – Банджо – это «он», ритмический инструмент.
Он показал первые азы, какие-то аккорды. Я попытался повторить, у меня, естественно, ничего не получилось. Леша плюнул и ушел. Потом я узнал, что он позвонил Карену и сказал:
– Карен, ты с ума сошел. Во-первых, у него нет музыкального слуха. Во-вторых, он ни одного аккорда нормально взять не может. Он же не справится с инструментом. А там по музыке Анатолия Кролла триоли надо исполнять – и все это на банджо.
Часа полтора они по телефону разговаривали, и Карен прочитал ему лекцию о том, кто такие сибиряки:
– Панкратов же сибиряк.
– Ну и что?
– А кто немцев под Москвой остановил? Сибиряки. Они же настырные. Он добьется, у него получится. Ты постарайся, Леша.
В общем, уговорил он Кузнецова. На следующее занятие тот пришел, поигрывая барабанными палочками, и говорит: ну, повтори, что я тебе вчера показывал. Я опять беру эту гирю в руки, начинаю играть – при первой же ошибке он начинает бить меня палочками по пальцам.
– Ты что делаешь?!
Мне захотелось его треснуть в ответ, но я сдержался.
– Аппликатуру соблюдай в аккордах, как я тебя учил, – сказал Кузнецов.
Очень жестко преподавал, и в результате я все освоил. Нас, конечно, под фонограмму снимали, но аппликатуру мы все соблюдали очень точно.
Для других актеров это не было такой большой проблемой. Игорь Скляр – очень музыкальный человек, как и Петр Иванович Щербаков, но ему тоже пришлось осваивать саксофон. Барабанщика нашего, Николая Аверушкина, привел композитор фильма Анатолий Кролл. Он учился у Кролла в музыкальном училище. Карен попросил Кролла найти на роль барабанщика парня с комичной внешностью. Тот ответил, что у него есть такой на курсе, учится по классу гитары и поет неплохо. И приводит Аверушкина. Действительно, парень со своеобразной внешностью. На барабанах он тоже не умел играть, но освоил, научился.
Я среди них единственный был «глухой» и нерасторопный. Напряжение было страшным, потому что боялся подвести Карена: он рисковал, утвердив меня на роль. И Карен за меня очень переживал, но при этом следил, чтобы меня никто не обижал. Но коллектив был сплоченный, все друг другу помогали. Если смеялись надо мной, то по-дружески:
– Сань, ну ты дал!
А поет за меня в фильме наш кинооператор Владимир Карлович Шевцик. В картине есть сцена, где я, уходя, говорю швейцару: «Прощай, Карлыч». Это подарок нашему оператору Владимиру Карловичу. Я во многих фильмах, где у меня есть возможность поимпровизировать, говорю: «Карлыч, ну а ты как себя чувствуешь?» Карлыч – гениальный человек и очень музыкальный. Он пел моим голосом «Прости-прощай, Одесса-мама» и песню про чемоданчик.
А кстати, Карен и сам не музыкальный человек. И когда я жаловался, как мне не повезло играть музыканта, не имея слуха, он отвечал:
– Саш, мы с тобой братья. Представь, как мне тяжело, тоже не музыкальному человеку, снимать мюзиклы.
Не знаю, почему он решился. Мне кажется, потому что он очень любил джаз. У него дома всегда были уникальные записи джаза – записи, которые в Москве мало кто слышал. Его отец часто бывал за границей, привозил ему. Видимо, джаз вдохновил его на съемки этого фильма.
Фильм «Мы из джаза» частично снимали в Одессе, там начиналось действие фильма. Тогда я впервые побывал на море. Сначала я не понимал, как сыграть одессита. Я уже был знаком с Ромой Карцевым и Мишей Жванецким и думал, что одесситы – вот такие же, постоянно хохмят. Карен даже придумывал какие-то хохмы, но потом понял, что это бездарно и ненужно, и просто дал задание: понаблюдай за одесситами. Одесситы – это необычный народ. Несмотря на распространенное мнение, они никогда не шутят, ко всему относятся серьезно. И вот этот серьез становится элементом юмора. Поэтому мой герой тоже ко всему относится серьезно и нервно. То есть дело-то пустячное, а он очень серьезен. Когда, например, происходит первая встреча с героем Скляра, который нам объясняет, что такое джаз, и грезит о создании собственного джаз-банда, я на него смотрю как на больного – на полном серьезе. Мы с Колей Аверушкиным выходим от героя Скляра, который только что уговаривал нас присоединиться к его будущему ансамблю. Герой Аверушкина спрашивает:
– Ну, что скажешь, Степа?
– Больной! Больной!.. – резюмируя, произносит мой герой.
