На станцию Сумберн прибыли утром. Мороз под тридцать градусов и еще ветерок. Солдаты были одеты не по-зимнему, кроме бушлатов и шапок, все остальное продувалось, насквозь. И как всегда, те, кто должны были встречать с горячей водой, с бензином, с резервными аккумуляторами, с тягачами, с едой, еще только готовились выехать на станцию. Готовились выехать только, после собственного обеда. Шмелев дает команду снять «ГАЗ-69» с платформы на руках. Потом разогрели паяльной лампой масло в поддоне двигателя, толканули, завели, и покатил Шмелев докладывать начальству через оперативного дежурного о своем прибытии. Обидно, досадно, но так было.
Технику с платформ сгружали допоздна, так как загнали эшелон в тупик, под торцевую платформу, и больше всего ушло времени на расцепку и угон плацкартных вагонов, стоящих в центре эшелона. Машины заводились плохо. Если б кто-то несведущий в количестве сотни тысяч тонн убранного хлеба с полей Казахстана посмотрел на эту выгрузку, на этих полураздетых людей, то мог бы сказать: «Да что могли сделать такие «жалкие» войска на Целине?»
Артем поежился, вспоминая тогдашний холод и совсем не гостеприимную встречу дивизии, тихо прошептал:
— Битва за урожай! Так это тогда называлось. И действительно это была битва со своими поражениями и победами, с прибылью в зерне и потерях в бойцах, в наградах и разломах людских судеб.
Но как же была желанна встреча с семьей, это он вспоминает всегда с огромной душевной теплотой. После долгой разлуки Артем не мог надышаться семейным очагом. Маленькая Оля ползала по нему на диване, старшая Юля показывала свои рисунки, а Людмила готовила на кухне их любимое блюдо — манты. Утром Артем убежал расформировывать свою роту, и продолжалось это «издевательство» над целинными «героями» почти до конца ноября. Дальше все пошло, казалось бы, уже по накатанной жизни в гарнизоне и батальоне, но в начале декабря, на сборах командиров батальонов и их заместителей, во время разбора комдив, генерал Кулибин, начал вдруг ругать Шмелева за низкую профессиональную выучку, а также вспомнил ему и про утопленника, и про разбитую технику, и про пьянство при выполнении правительственного задания. Ну, полный, как говорится, отстой и унижение вместо добрых слов.
У Шмелева в ведомости контрольных занятий на огромном плакате красовались, кроме физической и технической подготовки, все заниженные оценки, и даже по его любимым предметам: вождению, стрельбе — стояли двойки.
Начальник штаба дивизии, полковник Тимохин, как оказалось потом, постарался на славу, поставив старшим проверяющим, при проведении контрольных занятий, задачу: «Отнестись к майору Шмелеву со всей, так сказать, пролетарской принципиальностью.
Нельзя, мол, поощрять тех, кто плохо себя зарекомендовал на Целине». И два заместителя очень угодили начальнику штаба, вместо полученных отличных оценок по стрельбе и вождению подали в общую ведомость «двойки». Тимохин решил таким способом в наступивший аттестационный год Шмелева с должности снять и вместо него поставить свою кандидатуру.
Поэтому, исходя из подготовленного доклада штабом дивизии, генерал начал распекать Шмелева по полной.
Артем такого оскорбления не вынес и поднял высоко руку, а потом и, вставая, попросил слово у комдива.
— Садитесь, майор, — начал кричать на него с места полковник Тимохин.
— Вы еще пытаетесь меня перебивать и хамить, — возмутился комдив, — каков наглец. Командир полка, вы распустили своих подчиненных.
Но сквозь этот «лай» Артем сумел все-таки вставить свое возмущенное предложение:
— Я не согласен с оценками, они липовые, и перестаньте на меня кричать в два голоса, — громко сказал майор Шмелев.
Это возмущение произвело эффект разорвавшейся бомбы. Генерал Кулибин в недоумении, глотая воздух, вылупил глаза и замолчал. Тимохин соскочил с места, готовый рвануться по рядам и разорвать наглого майора. Командир полка прикрыл, от неожиданного поворота событий, ладонью свой рот, как будто извиняясь за своего подчиненного. Зал сильно загудел. Так с начальством еще никто не говорил. Но офицеры знали, что Шмелев говорит правду.
— Да, я вас… пытался что-то придумать и высказать в зашумевший зал комдив.
Но Шмелев отчебучивал дальше. Он повернулся налево и стал, протискиваясь между сидящими офицерами, продвигаться молча к выходу. Чем он тогда руководствовался? Артем сказать не может и сегодня, но хуже того, когда он услышал приказ: «Майор, вернитесь!». Шмелев, выйдя из рядов, повернулся к сцене с трибуной и столом руководства дивизии, сказал:
— Вы не правы! Я не позволю на меня орать, и служить под знаменами таких начальников не буду! — сказав громко и так уверенно, что в зале наступила полная тишина, майор твердым шагом покинул зал. Он не знал тогда, что творилось в зале после его ухода. Но если сказать по-честному, то этот зал еще таких «выкрутасов» не наблюдал.
