И он понял всю тщету попыток оправдать себя. Сам он во всем виноват. Ну и довольно об этом! Каждому — свое. Как это там: кесарю кесарево…
Усмешка покривила его охолодавшие губы. Он приналег на палки; фотоаппарат болтался на его груди, ружье колотило по бедру, дыхание белым паром вырывалось из его открытого рта. Вскоре он запыхался и сбавил темп. Он возвращался по своему же следу и удивлялся, как далеко зашел. К тому же он изрядно проголодался. «Если каждый день делать такие вылазки — я выдавлю из себя жирок, — думал он. — Меня и не узнают, как вернусь».
Вечером Максим пригласил Чадина поглядеть на их автохозяйство. В огромном кирпичном гараже, обогреваемом котельной, стояли грузовые машины разных марок, и среди них ЗИЛ Максима особенно выделялся. И по тому, как он обращался с машиной, называя ее «моя ласточка», Чадин понял, что Максим бережет ЗИЛ пуще своего глаза. Заметно было, что ему доставляет удовольствие копаться в моторе, наводить порядок в кабине и вообще выполнять всякую работу по уходу за машиной с хозяйской старательностью. На проволоке, натянутой от одной металлической опоры до другой, напротив ЗИЛа висел вымпел — красный треугольный флажок с серебристой надписью: «Передовику социалистического соревнования».
Попозже все собрались в диспетчерской; сдавали путевые листы, курили, вели обстоятельный разговор о ремонте, о том, «у кого что барахлит и сколь тыщ кэмэ уже накрутило».
Максим говорил меньше всех, и то, если к нему обращались, а спрашивали у него больше, чем у кого-нибудь другого, и всем он отвечал коротко и точно; в этом коллективе он, видно, пользовался заслуженным уважением.
И Чадину удивительно как-то было, что и к нему, совсем постороннему человеку, все здесь относятся так, словно он не сегодня завтра тоже будет работать с ними рядом.
А когда они шли вдвоем по морозно-звонкой улице, с горящими кое-где лампочками на столбах, и Максим обмолвился о своей работе, дескать, «машина уважает надежные мужские руки», Чадину вдруг стыдно стало, что он, такой лоб-мужик — официант, и тут же его захлестнула отчаянная мысль: кинуть все в городе и сюда — на постоянное местожительство.
Но этот план через минуту-другую уже показался ему несбыточным. Это ж риск: жизнь свою повернуть вспять!.. Кажется, у Сент-Экзюпери он вычитал, что люди сами себе строят тюрьму, работая ради материальных благ, и запираются в одиночестве среди этих благ, и все их накопленное добро — прах и пепел, оно не доставит им того, ради чего стоит жить; так человек делается рабом этих благ, и уже ничто ему не поможет, если он сам не сумеет порвать эти путы. Но весь вопрос: как их порвать?
Так размышлял Чадин, молча идя за Максимом. Жесткий скрип их шагов оглашал белую улицу. Встречные здоровались с ними. Но у Чадина была такая сумятица в мыслях, что он не всегда успевал буркать «здрассте».
У самого дома он взглянул туда, на сопки, и увидел редкие звезды и багровую ущербную луну, низко повисшую над величаво-темной тайгой; и в этом багрово-красноватом лунном свете, в дрожи зеленоватых звезд ему почудилось нечто загадочно-неземное, и вот сейчас, в этот короткий, но такой ясный миг он подумал, что в городе человек лишен этих впечатлений, а ведь это так исцеляет человеческое сердце, уставшее от избытка бурных и пустых развлечений.
Да, развлечения эти и всякие прочие буйства, и неумеренность во всем притупили в нем много хороших задатков. Это так.
— Что приуныл? — окликнул его Максим, гремя каблуками своих утепленных сапог по утрамбованной наледи двора.
Чадин растерялся слегка.
— А, всякое взбредает такое…
— Понятно, — сказал Максим; потом — собаке: — Барс, молчок!
Позвякивая цепью у конуры, взлаивал пес. Узнав хозяина, замолчал и тихонько заскулил.
«Ясность духа — это ясность мыслей, — вспомнил Чадин чей-то афоризм. — Неужели этому человеку неведомы терзания? О боже, как хотел бы я быть похожим на него…»
И снова был хороший вечер в семейном кругу. Чадин подивился, как это Максиму и Насте удается управляться с ребятишками без шума и брани. Хотя дети и шалили, но Максим умел каким-то непостижимым образом спокойно утихомирить их, одного приласкать, другого пожурить, третьему выдумать на ходу смешную, забавную сказку, но сам не переставал заниматься своими мелкими делами: то ли телевизор настраивал, то просматривал тетради девочек, или же помогал Насте стряпать, а то и журнал прочитывал, успевая поделиться с Чадиным своим скупым мнением насчет какого-нибудь научного сообщения или спорной заметки.
