— Будь ты неладна, гадина! — сказал он громко, кусая губу.
Однако надо же как-то спускаться вниз. Откуда у него взялось столько пылу, чтобы одолеть такой подъем? Какая нечистая сила гнала его сюда? Неужели та самая всеистребляющая жадность к наживе? «Вот ты и поплатился, заврестораном липовый!» — злорадно подумал он и опять, помогая ружьем, сделал здоровой ногой скользящее движение вниз; так, при помощи ружья, цепляясь за кусты и от боли втягивая сквозь сжатые зубы смолисто-морозный воздух, он помалу сползал с кручи.
В голове у него все путалось, в ушах плыл легкий звон, он не мог определить время, хотя видел, что солнце уже повернуло с полудня.
«Что же теперь будет, как же теперь я?.. Не многовато ли я грохоту тут наделал? Коза где-нибудь поблизости издохнет, найдут по следам и крови, и мне припаяют штраф. Н-да, скверная закуска к отпуску… И больницы, видно, не миновать, и огласки…»
Так глупо попасть в такой переплет! А что Скажут Максим и Настя? От боли, стыда и бессилия он клял себя, тайгу и косулю. Но тут в его душе шевельнулась жалость к подстреленному животному. Вот она ушла подранком, она страдает так же от боли, как и он, так не кощунство ли это проклинать беззащитную тварь, которую ты сам подверг страданию? «Это твое преступление и твое наказание», — суеверно думал он.
Где скользя, где делая скачки, с короткими передышками он приближался к манящему, синеватому дымку своего костра. Чтобы как-то заглушить дергающую боль в колене, он старался думать о чем-нибудь постороннем, но только не о том, что его ждет… Но это почти не помогало. Однажды вспыхнула в нем такая отрадная мысль: «Был бы у меня настоящий друг, искренний, добрый… как, как Уля, и все наверняка бы сложилось иначе, вся жизнь моя пошла бы по-другому…»
Нет, ему жаль прошлого, жаль своей разбазаренной талантливости. Чего уж там наводить тень на плетень! И друзья у него были, но он легко терял их, зато быстро находил сообщников… Почему он уверовал в такую бредь: ищи золотую середину. И когда это случилось? Не сразу же после армии, не на стройке. Значит, позже. Теперь точно и не вспомнишь.
Когда он наконец дотащился до потухшего костра, силы его покинули мгновенно и он повалился в снег, на левый бок, боясь задеть ногой-калекой за сук гниловато-сухой, вывороченной с корнями лиственницы.
Лежал он долго; пот высох на спине, его начало познабливать. Он зашевелился, кое-как сел, прислонился к дереву и закурил, обдумывая свое положение. Надо добираться до поселка, пока…
И он вдруг с лихорадочной поспешностью, преодолевая боль, накинул лямки рюкзака на плечи, ружье — за спину и схватился за лыжные палки, встал.
Натруженная левая нога казалась чугунной. «Унты мои тяжеловаты, но они меня и спасают, — подумал Чадин. — Так же, как меховые рукавицы и куртка. Добротные вещи — великое дело. Особенно здесь, в этом царстве мороза».
С трудом ом затянул крепления на левой лыже, потом кое-как приспособил и правую, чтобы ногу как бы «везти» на лыже, перенеся всю тяжесть тела на левую и отталкиваясь прочными металлическими палками с ремешками для запястьев.
Первые метры пути оказались мучительными. Он весь взмок, хотелось упасть, но он часто отдыхал, стоя на одной ноге и повиснув на палках, как на костылях. Но все же он двигался. Он знал, что дойдет, как бы то ни было, но когда? Если он задержится — всполошатся Настя и Максим, его начнут искать, лишние кривотолки… Этого он больше всего почему-то опасался. Еще он побаивался, что его оштрафуют, а то и заметку тиснут в газету насчет браконьерства. Он боялся — хотя и гнал эту дурную думку прочь, — что с ногой у него может оказаться все гораздо хуже, чем он предполагает, и тогда… Что же тогда?
— Колченогий будешь, — сказал он вполголоса, наваливаясь на палки и снимая рукавицы, чтобы размять судорожно сведенные от напряжения пальцы.
Ремешки резали запястья, и если бы не толстый мех рукавиц — хоть пропадай. Спасибо Шуре, это она их приобрела на «барахолке». Он ощутил прилив нежности к своей жене. «Она моя спасительница и моя губительница… Но почему я стал такой нехороший с нею, а она такая нелюбящая бывает со мной?»
Он задумался, глядя вниз, на голубые, поцарапанные носки лыж. Когда он стоял так неподвижно — боль как будто отпускала. «Вот именно — почему?» — думал он. У них нет детей — связующего звена. Это так, но и это не причина. Она с неразумной страстью занялась куплей-продажей. Она приобретает, сбывает, меняет… Это-то в ней и отталкивает. Ему непонятны эти ее никчемные цели. Где ее простота и непритязательность? И вот — размолвки…»
Он поглядел на солнце: оно уже клонилось на западе к сопкам, а он едва минул то место, где в первый свой «турпоход» видел злосчастную козочку. Чадин поспешно надел рукавицы и схватился за палки.
Через несколько минут он снова остановился, весь взопревший; жидкие мокрые волосы на висках выбились из-под шапки и смерзлись тонкими сосульками; он дышал как загнанный конь, и колюче-студеный воздух раздирал его легкие.
