Он отдыхал с закрытыми глазами, опустив голову и упираясь палками под мышки; а когда разомкнул веки и приподнял голову и мутным взглядом окинул склоны ущелья, поросшие кедром и пихтой, казавшиеся багрово-розоватыми в предвечернем солнце, к нему подкрался смутный страх. «А ты захнычь — это поможет», — издевательски сказал он себе и напряг все силы — двинулся, отталкиваясь палками и «везя» подвернутую ногу на лыже; боль иногда становилась невыносимой, и Чадину казалось — вот-вот сделается плохо ему и он рухнет в снег.
«И настанет твой судный день, — вспомнилось ему то ли вычитанное где-то, то ли слышанное. — Чушь, библейская ересь! Меня будут судить Максим и Настя… А что, неправда?»
Но сколько же еще осталось… Он вдруг точно споткнулся на выемке и чуть не упал, глядя во все глаза на знакомое место: здесь он рвал калину! Он обрадовался этому голому кусту с кое-где оставшимися ярко-красными ягодами, как чему-то самому желанному и родному. Возбужденный, он начал быстро высчитывать. Отсюда, примерно, не более часа ходьбы до совхоза. Точно. Но идет он куда медленнее нормального шага. Выходит, ему понадобится полтора часа, чтобы пройти это расстояние. Солнце уже скрылось за сопками, но до его полного захода он успеет выбраться из тайги. Разумеется, он уже возвратится в потемках. Стало быть, не так уж все и страшно. Только вот нога…
— Подвела ты меня, — пробормотал он и, ободренный, сделал толчок палками и расслабленно повалился левым боком на мелкий кустарник, треща ветками.
Отдыхая, он слизывал снег с рукавицы, и глотал эту таявшую во рту ледяную водицу, и прислушивался, глядя вверх.
Темно-голубое студеное небо с сиренево-розоватыми облачками было таким бездонным, таким огромным, и это морозное безмолвие еще более усиливало ощущение беспредельности этой выси. На минуту Чадин забылся; в колене подергивало, но было еще терпимо. Он перевел взгляд на калиновый куст, и в памяти что-то ожило, взволновало его: да, тогда он обрывал ягоды и жалел, что Ули нет рядом с ним. И не будет. С нею не так просто… «Она не такая, как эти… — подумал он об официантках, этих поднакрашенных пройдохах, корчащих из себя скромненьких, честненьких… — Ну, допустим, с ними все ясно, а какой ты сам? Сам-то ты какой?» Ему захотелось взвыть от непонятной злобы.
Он вспомнил последний, постыдный случай с этой загулявшей компанией и зажмурился. Зачем он тогда так влип, зачем? Влип мелко, позорно, как самый распоследний крохобор! Зачем он вообще так бойко-нагловато усвоил этот прием: «зарабатывать на простаках»? Начал с копеек, а кончил рублями. И как только ни ухитрялся! А сколько их было: именин, праздничных встреч, загулявших компаний, свадеб… Но эта последняя компания из Охи…
Уля работала с ним в паре. Как она старалась! И какой деликатной она была с гостями! Он подзадоривал ее: «Уленька, делай, как я, учись! Держись меня!» Она улыбалась и обслуживала гостей с упоением. Он только поправлял ее изредка…
После работы он сунул ей в руку несколько рублей и прошептал: «Это твои. Заработанное — пополам». Вот тогда его и обжег наивно-удивленный взгляд ее округлившихся зеленовато-серых глаз. «Какая мерзость! Возьми их себе! Возьми!» И она кинула рубли… под ноги ему.
С того дня он словно сник. Он не выносил ее открытого взгляда. Он раскаивался, казнил себя, стал раздражителен и зол…
Чадин простонал, но уже не от боли, а от непоправимости содеянного.
Давно уже зашло солнце, голубоватые потемки сменились сумерками, когда Чадин, измочаленный весь, обессиленный, стал выбираться из распадка, и тут до него донесся близкий собачий лай, а минутою позже его уже поддерживали сильные руки Максима, и вокруг них, поскуливая, крутился лохматый светло-рыжий Барс. Максим на лыжах, с двустволкой, разгоряченный бегом, без обиняков спросил:
— Нога?
— Да-а, — прохрипел Чадим.
Максим ловко снял с него рюкзак, ружье и навьючил все это на себя. Затем освободил от палки правую, безвольно опущенную руку Чадина.
— Опирайся на меня. Смелее! Двигаем.
Чадин почти повис, обхватив рукой за шею Максима, и только помогал отталкиваться палкой в левой руке. Барс метался взад-вперед, изредка взлаивая. Начинало темнеть. Впереди мелькали разбросанные огни поселка. Максим пояснил: «Только подкатил к гаражу — Настеха там! Отозвала и шепотом: мол, ушел и пропал… Чую — неладно. Я домой, снарядился, бегу, а на повороте навстречу — вездеход со стройбригадой, листвяк для фермы заготавливают. Тормознули, кричат, мол, уж не браконьера ли ловить? Я засмеялся — и дальше. Выстрелы слышали… Твои?»
Чадин охрипшим голосом, изнемогая от боли, сбивчиво рассказал о случившемся. Он ничего не утаил. Как на исповеди.
Максим выслушал, не перебивая, и молчал до самого дома. Тут их встретила встревоженная Настя. Максим мигом прервал ее охи и ахи: «Настеха, пока мы распрягемся, дуй в клуб, брякни по телефону «скорую»!»
Настя в считанные секунды выметнулась со двора.
Поздним вечером, когда дети уже спали, Максим и Настя тихо беседовали на кухне при свете лампочки.
— В травмпункте, пока врача ждали, он жаловался мне…
