Вечером в клубе они смотрят кино. Тамара изредка поглядывает на Мишку сбоку. В бледно-синеватом, меняющемся свете, исходящем от яркого луча проекционной установки, лицо Мишки кажется ей чужим. Она чувствует, что ему сейчас покойно и приятно. У него обычно такое настроение бывает, когда он в меру выпьет. Тамара смотрит на экран и смеется, когда в зале вспыхивает смех, но в душе у нее пусто. Иногда она косится на дверь, и ей кажется: вот сейчас войдет Вадим Станиславович, и все переменится, как будто кто заполнит эту пустоту. И она ждет этой минуты, хотя чувствует, что он не придет уже; волнуется, представляя, как она увидит его и как будет делать вид, что она счастлива с мужем… Но она будет счастлива тем, что он здесь, что он пришел, быть может, ради нее… Но дверь не открывается и никто не входит, и рядом — Мишка, а на экране седоволосый мужчина разбивает бутылку о голову сутенера, и в зале смеются, и Тамара смеется, не понимая своего натянутого смеха и себя.
Возвращаются они из клуба в темноте. Идут переулком. Света тут нет. В поселке освещается только главная улица. Впереди, присвечивая фонариком и выбирая места посуше, идет Мишка. Сзади за ним, стараясь не отстать, шагает Тамара. Лужи при свете фонарика кажутся темными озерцами, а подойдешь — мелкая ямина залита мутной водой. Осветив лужу, Мишка предупреждает:
— Гляди не сунься, милаха…
Говорить им не хочется, так как обоим кажется, что все уже давным-давно переговорено, а то, что у нее на душе — это тайник, который крепко-накрепко заперт от мужа.
— А кино-то, кино? — сам себя вопрошает Мишка. — Мура! Старик перевоспитывает проститутку!.. Вай-вай! — И Мишка сочно сплевывает.
Он неприятен сейчас Тамаре, и она молчит. У дома Дыбина они жмутся к забору, опасаясь соскользнуть с узкого бережка в лужу. Круг света скользит по темной воде, по желто-зеленому бережку, по влажным, покрытым бархатной плесенью доскам забора, и вдруг кружок света резко вскидывается кверху, в небо. Мишка оступается и бухается обеими ногами в лужу, взметнув фонтан грязи. Он ругается, выскакивает из лужи, и, выбравшись на сухое и осветив грязные ботинки, мокрые, заляпанные брюки, начинает поносить Дыбина:
— Куркуль! Хряк рыжий! Обгородился — не пройти!
— Тихо ты, — шепчет Тамара. — У них свет горит…
— Мне начхать на них! — гремит Мишка и топает то одной, то другой ногой, отряхивая грязь с ботинок. — Весь бы свет обгородил, все захапал бы…
Тамара пугается громкой ругани разъяренного мужа, толкает его в спину и шепчет, чуть не плача: «Иди ты домой, иди». Ей чудится, что в окнах соседей вот-вот зажгутся огни, люди выйдут на улицу, начнут слушать…
Дома, расхаживая в одних трусах по самотканым дорожкам, Мишка бушует пуще прежнего:
— Он живет… Разве он живет, этот ваш Дыбин? Провались она, такая жизнь! Не могу в этой дыре… Уеду хоть куда! Пропади оно все пропадом!
Свекровь, лежа на печи, кряхтит и приговаривает:
— Храбер ты не в меру… Гляди, не приперся б назад…
Тамара лежит на широкой кровати затаившись. Думает. Почему же теперь ее не радует возвращение из клуба, как бывало, когда они поздно возвращались домой и было радостно только оттого, что она молода, любима, видит это небо и снежные сугробы, и дома без огней, потому что уже поздно, а им все еще хочется наслаждаться этой тишиной, свободой; это, наверно, и есть счастье, когда тебе хочется обнять весь мир, такой огромный, сложный, прекрасный мир.
Мишка, утихомирившись, долго сидит на кухне и ест. Наконец он гасит свет, ложится рядом с Тамарой, целует ее в шею и жарко дышит в ухо:
— Ты не спишь?
Тамара молчит.
— Тома, слышь, — шепчет он, — я тут не могу больше, не могу, душа как в яме… — Он сопит, ворочается, вздыхает. — Ты же знаешь Лешку, который в отпуск приехал с Магнитогорска? Туда уехал голый, зачуханный, а видала, какой приехал фраер? Все на нем блестит, при полном параде мужик… Водку в магазине покупает и сдачу не берет. Укуси ты его… А мы?.. Э, да что там…
Мишка поворачивается на бок и затихает. Тамара долго лежит без сна, слышит сонное дыхание Мишки и думает, что он, может быть, и прав: продать все и уехать в город или еще куда-нибудь на новое место, и все забудется, сотрется в памяти недавнее, все обиды, ссоры, недовольство, и будут они жить не хуже других.
