Так и есть! Ворота открыты. Дыбин в серой рубахе, подпоясанный широким ремнем, сидит на ступеньке, облокотясь на колени. На приветствие Тамары он равнодушно, будто нехотя, кивает головой, и взгляд его напоминает взгляд коршуна, сидящего в клетке, перед которой расхаживает курочка. Тамара проходит вплотную около забора, боясь оступиться в глубокую лужу, и никак не может забыть этого взгляда.
Дыбин тоже работал в леспромхозовском гараже. Помощником у Дыбина был Мишка. Однажды в марте Дыбин пришел на работу пьяный, а надо было срочно отремонтировать лесовоз, и пришлось Мишке одному весь день дотемна лазать под лесовозом. Дыбин же весь день храпел в слесарке, а тут, как специально, нагрянул сам директор леспромхоза. Дыбину так влетело от директора за пьянку, что тот с полмесяца дулся на Мишку: мол, чего не разбудил? А как его можно было разбудить, если он так храпел, что аж стекла в слесарке дребезжали, как выразился один шофер. Урок не пошел на пользу Дыбину: явился он опять пьяным, угодил на глаза начальству, и тогда-то не посмотрели на заслуги и стаж Дыбина — уволили. Устроился он хлебовозом в леспромхозе. Сядет себе на фургон с хлебом и едет помалу; тоже работа, а на казенной лошадке еще и прирабатывает: кому дровишек подкинет, кому сенца, кому огород вспашет. Но с тех самых пор, как уволили его, Дыбин все вострит зуб на Мишку: мол, донес начальству на него, чтоб самому быть за старшего и получать зарплату побольше.
В коридоре Тамару встречает свекровь. Она в старом мужском пиджаке, в платке, темнолицая, со сморщенными губами, ходит, полусогнувшись: у нее радикулит. Свекровь бренчит пустыми ведрами, переставляя их, и бубнит:
— Заждалась тебя… Чего так поздно?
Она всегда так ворчит, и Тамара никогда не обижается на нее.
— Мам, ты посиди. Я все сделаю, — бросает Тамара и заходит в переднюю небольшую каморку; вся комната разделена на две половины дощатой перегородкой.
— А-а, медик объявился, — слышится из другой половины голос Мишки.
Тамара снимает кофту и туфли и входит к мужу. Он стоит перед зеркалом и старательно причесывается. Выбритый, мокроволосый, еще красный после бани, с тугой шеей, в майке и отутюженных брюках, он сейчас чем-то нравится Тамаре. Она щиплет его за плечо.
— Спокойно, медик, — говорит он и, не поворачиваясь, обхватывает сильной рукой стан Тамары, приподымает ее и несет к дивану.
— Ну, хватит, хватит, — отбрыкивается Тамара, вырывается из клешневатых рук Мишки и бежит в переднюю.
Потом она моет пол, обмакивая швабру в ведро с водой. Мишка переставляет стулья, передвигает стол и смотрит на жену. Когда она нагибается, он видит выше колен ее нежно-белые стройные ноги. Мишка скалит в улыбке свои молочного цвета крупноватые зубы и говорит:
— Какие мы, мужики, дурни!
Она плескает на пол сивой водой и удивленно взглядывает на Мишку.
— Чего ты там бормочешь?
— Я про то, — усмехнулся он, — что вы нас, мужиков, только вот этим и берете…
Тамара разгибается, одергивает платье и краснеет.
— И не стыдно тебе?
— Не поняла ты меня… — вздыхает Мишка притворно.
Тамара шлепает шваброй, переступает босыми ногами по мокро-грязному полу и спрашивает:
— Корове травы накосил?
— Корова, куры, кабан… — опять вздыхает Мишка. — Взял бы кусок динамиту и — фук!
— Скажи мне, а чего бы ты хотел?
— Ты это знаешь не хуже меня…
Мишка небрежно отшвыривает ногой скатанную валиком самотканую дорожку, Тамара уже ленивей трет пол шваброй, молчит, и ей почему-то становится тоскливо. Вот этим у них всегда все кончается. После армии вернулся Мишка в родной поселок, и стало ему все тут как будто не так; выпив, он всегда хвастается, что видел места получше и покраше, а тут медвежий угол, дыра. И теперь вот все собирается уехать в те заветные места. Мишка домывает пол, выносит грязную воду, а Тамара с подойником идет в хлев. Свекровь сидит на лавочке под окнами дома и крошит хлеб юрким молодым курочкам. Курочки теснятся, часто и быстро долбят клювами, хватая кусочки хлеба.
Свекровь смотрит на невестку и наставляет:
— Сиськи корове не попорть. Потиху дой.
По занавоженным доскам Тамара заходит в хлев. Корова тянется к ней мордой и тычет в руку мокро-скользкими ноздрями. Требует хлеба. Тамара дает ломоть хлеба корове, гладит ее выпуклые бока, присаживается на стульчик и осторожно трогает соски. Корова бьет хвостом, поворачивает морду и косится огромным студенисто-лиловым глазом на Тамару. Тонкие тугие струйки молока звонко разбиваются о дно подойника. Доит Тамара, а сама не может избавиться от гнетущего чувства обиды на кого-то… Она рисовала себе эту жизнь по-другому, думала, что всегда будет жить тем, чем живет и он, Мишка, а он будет заботиться о ней, будет нежным с нею… Все это теперь кажется ей таким запутанным, и отчего-то гложет обида, и Тамаре хочется заплакать и высказать всю свою горечь хоть кому-нибудь, хоть этой доброй, смирной буренке.
