— Новость? — переспросила она.
— Ничего, конечно, особенного, а только завтра я работаю уже в новом цехе, у Мотовилова.
— С чего это тебя туда перевели? — удивилась она и поглядела на него серо-синими глазами, и хотя она спрашивала удивленно, но лицо ее по-прежнему светилось радостью от предстоящей поездки на концерт.
Притыкина слегка укололо это слово «перевели», и он, трудно вздохнув, признался:
— Не перевели. Мотовилов упросил, ну и… как-то не мог отказать моему старому начальнику.
— И оклад, и разряд тот же? — полюбопытствовала жена.
— Все так же, только цех побольше старого.
— Надевай. — Она поднесла мужу в вытянутых руках выутюженную рубашку.
Он бережно надел еще теплую рубашку и начал застегивать пуговицы. Жена, помогая ему, неожиданно сказала:
— Цех больше — так и работы прибавится, а зарплата та же самая… Вот новость!
Притыкин вдруг рассердился:
— Зарплата, зарплата… Попросил человек, так что я? Откажу, да?
— Ух какой! Я ж только так, к слову… Тебе работать…
Помолчав, он подумал: «А она правду говорит… Видно, поспешил я зря… Ну, перевели б приказом — другой разговор, а то сам, с заявлением…» И как там, на заводе, стоя под горячим душем, он опять ощутил то же самое смутно-тревожное чувство чего-то нехорошего во всей этой скороспешности своего перехода в новый цех.
Минула неделя, началась вторая половина апреля, и погода переменилась к худшему. Сырой промозглый туман стоял над городом, а иногда задувал холодный ветер, небо заволакивали тучи, и целыми сутками сыпали мелкие нудные дожди. Улицы, дома, деревья, заводские корпуса приобрели унылый, тягостный вид, а небо, казалось, прогнило и заставляло думать, что никогда уж не настанет радующая теплынь солнечных дней. А меж тем предпраздничное настроение чувствовалось по всей жизни города, и особенно — на заводах и стройках. Кому же не хочется встретить большой рабочий праздник трудовой победой!
О том же думал в эти горячие будни и Евгений Викторович Мотовилов. Думал, улаживал цеховые неполадки и вообще жил единственной заботой: дать предмайский план! А дела в цехе шли неплохо. Это заметно было даже по тому, как Мотовилов стал ходить последнее время: шаг его сделался размашистей, голос уверенней, и улыбка все чаще стала появляться на его усталом лице. И этой перемене в начальнике, как ни удивительно, много помог Притыкин. Раньше, если ломался какой-нибудь механизм и огромное, беспрерывно движущееся колесо конвейера останавливалось — все упиралось в Мотовилова: где он, что он и как он… И начальник, по привычке нагнув свою курчавую голову, спешил к месту поломки. Тут он давал распоряжения, указывал безалаберному Зуеву, что чинить, а то и сам лез устранять поломку, и как только это колесо из людей и механизмов опять начинало вертеться, Мотовилов шел в конторку, в изнеможении валился на стул и закуривал папироску, размяв ее исцарапанными, разбитыми до крови пальцами. Не раз, глядя на свои руки в ссадинах, он горько усмехался: то ли он слесарь, то ли начальник, то ли вообще ни то ни се…
И вот с приходом Притыкина почувствовал себя Евгений Викторович единым лицом — начальником. Теперь, если случалась в цехе какая-нибудь задержка из-за неисправности механизма, он говорил всего три слова: «Сейчас пришлю Притыкина». И добрый маг техники появлялся в злосчастном месте, устранял поломку умело и без волокиты, а Мотовилов уже принимал новый сигнал от рабочих: мол, там-то и то-то надо срочно отремонтировать, иначе… Не дослушав, Мотовилов уже знал, что означает это «иначе», и опять коротко бросал: «Сейчас пришлю Притыкина». И почти не было случая, чтобы этот несуетливый смуглолицый человек с мудрыми глазами все понимающего и на многое способного специалиста не сумел что-то исправить.
Нередко в минуты отдыха, впадая в отрешенную от всего задумчивость, Мотовилов думал о Павле Захаровиче: «Бывают же такие люди! Он один заменяет десятерых Зуевых… Бог мой, чуть ли не вся техника цеха крутится благодаря рукам этого человека». И вот, размышляя так, Мотовилов испытывал, сам того не осознавая, гордое чувство собственника, ему уже казалось, что он один имеет право на Притыкина и может им распоряжаться, как захочет. И ничего такого, чего мог бы устыдиться он, как начальник цеха, Евгений Викторович не видел в этом. Наоборот, ему представлялось, что Притыкин работает так только у него и не сможет работать так же у кого-то другого и что он сам, Мотовилов, немало способствовал тому, чтобы этот человек проявил в работе все свое недюжинное умение в такой мере. Иногда Мотовилов даже подумывал, что он просто счастливо открыл «рабочий талант» Притыкина.
Как-то Мотовилов вызвал Притыкина в конторку, разложил перед ним лист ватмана с наброском какой-то замысловатой конструкции и спросил:
— Ну как, Павел Захарович, догадываетесь, что тут такое?
Притыкин повернул чертеж так, потом эдак, улыбнулся, чему-то и деловито заметил:
— Только по моей догадке резину поставить бы не изнутри бункера, а снаружи. Ну а так все вроде бы неплохо придумано.
