— Там такое… — убитым голосом произнес Леха и беспомощно отмахнулся рукой.
— Какое «такое»?.. Толком давай, не тяни…
— Толк такой, Захарыч, что делишки наши — швах! — повысил голос Леха; он все еще никак не мог говорить нормально. — Значит, так, значит, вот как… — Он перевел дух, со свистом кашлянул в кулак и опять: — Значит, такое приключилось событие… Приварил я ушко, эту самую петелку, зацепили ребята поддон, и стала крановщица вирать. А за это самое подлое ушко, что я приварил, цепляла крюк баба, да ты, Захарыч, ее знаешь, Рыжова такая, без мужика живет, у ней два короеда: пацан и девка, в цех как-то приходили, а она — подсобница, отделочница…
— Да не талдычь ты мне эту биографию! — с изменившимся сердитым лицом прервал Притыкин Лехино суесловие. — Суть говори: что с ней?
— Я и толкую про суть, по порядку, значит, ага, значит, так: заарканила крюк и только ступила два шага назад, а там — арматура, и всперлась эта Рыжова на арматуру, зацепилась ногой и врезалась спиной оземь, на стержни головой, а тут поддон по инерции настиг, и, как на пропасть бабе, оборвалось ушко, и поддон ей по ногам… Так что делишки наши — швах! — Леха цвиркнул слюной сквозь зубы и растер плевок ботинком.
Притыкин глядел на Зуева остановившимся взглядом, как будто не понимая того, что тот наговорил ему…
— К-как же, как же ты так приварил?! — с яростью в голосе выдохнул Притыкин, и озноб встряхнул все его тело.
— А при чем тут я?
— П-при чем?! Да ты, безрукий болтун, все дело изгадил, все! Понял ты — все!..
— Как было велено — так я и заделал.
Притыкин почувствовал странный жар в груди, холодный пот выступил у него на лбу; он пытался еще сообразить что-то, но им уже овладело тяжелое, гнетущее предчувствие чего-то непоправимого.
— Где Мотовилов? — глухо спросил Притыкин, обтирая мокрый лоб рукавом брезентухи.
— Там кантовался, злющий такой…
— Спрашивал чего-нибудь?
— Спросил, где ты… Редуктор, говорю, ладит.
— Еще был кто из начальства?
— А вот только, как я рванул сюда, заявились все наши тузы: директор, главмех, инженер по техбезопаске…
— Вот напасть, вот напасть-то, тьфу! — сплюнул Притыкин и побагровел. — Вот и на тебе, все разом, все…
Долго, ох как долго пробыл Притыкин у начальника цеха в конторке! Уже и обед кончился, и цех загудел, зашевелились рабочие, завертелось громадное колесо, а Притыкин все выслушивал гневные слова своего начальника, и дело дошло до того, что начал Мотовилов кулаком постукивать по столу… Тогда встал Притыкин, молча вышел из конторки и, ссутулившись, будто лег на его плечи тяжкий груз, медленно зашагал своей крестьянской грузной поступью к слесарке.
А начальник остался один. Он ходил по конторке, как заводной, садился, вставал, брался за трубку телефона, но, так и не позвонив, бросал трубку, курил, ерошил пыльные кудри растопыренными пальцами, и мысли, беспорядочные, противоречивые, милостивые и карающие, возникали в его сознании сумбурно и непрерывно. «Бог мой, ну как же тут быть справедливым? Да и что я могу, что могу, если вина их обоих, а его — больше всего, только его, если вина эта как на ладони… Вот директор… А что директор? Он — свое: установите, кто виновен, и — докладную. Виновен… Да, я заставил, но у него удостоверение сварщика… Хотя могут и прикопаться, все могут… И для чего он поручил этакое дело разгильдяю Зуеву? Говорит, хотел, как лучше… Может, и я тут немного излишне нажал… Да, но не об этом, не об этом… Так, так, о чем же, о чем это… Как же она так, эта Рыжова-то, Рыжова… И женщина добрая, исполнительная работница… Неужто перелом ног? А голову, и крови сколько… Надо было бы сказать, чтоб песком… Докладную… Докладную недолго сочинить, а потом с кем работать? Он, конечно, уйдет, это уж факт, что уйдет. Ну а что я могу? Что в моих силах? Бог мой, ничего не в моих силах… И зря, зря я про редуктор напомнил… Ну, покурили, пусть, и не стоило бы так уж… Но кто знал, кто ж знал?.. И из-за чего? Из-за петли, пустяка, мелочи. Вот главное — мелочи, всегда все портят эти мелочи! Если я виноват — пусть вина пополам. Кажется, я ему так и сказал, или подумал? Только не сдержался зря, нехорошо говорил и… черт-те знает что!.. Обиделся, и вид у него нездоровый… Но что я могу, что? Докладная будет, а человек? И какой…»
Мотовилов рухнул на стул, зажмурился, и такой несносной показалась ему его должность, что он даже ужаснулся, как он мог продержаться на этой должности шесть лет? Шесть полных лет нервотрепки, выговоров, срывов, ошибок, упущений, переоценок, забот, и в награду — лишь иной раз поощрение, благодарность, а то и ничего. Бог мой, где справедливость? Уж лучше заявление — и точка! Да, он так и поступит, если уж дело примет крутой оборот. Нехотя он выдвинул ящик стола, поворошил бумаги, достал чистый лист и авторучку. Долго сидел неподвижно, словно в забытьи, потом медленно начал писать:
