– Тренировка, – сказал он.
Между тем капитан мой фотограф на полёт Лёхиной руки вниманья не обратил. Так и сяк обсасывал он щучьи плавники, запивал квасом, заедал коркою рыбного пирога.
Я тоже особо не взволновался. Куда больше тревожил меня непонятный, всё ещё висящий на губах Кларин поцелуй.
«Рука летающая – ладно, – думал я, – пускай летает, а вот поцелуй – странный фрукт».
Где-то в самой глубине души зрела у меня мысль, что не худо бы этот фрукт повторить.
Думая о поцелуе, я всё-таки отметил про себя, что рука Лёхина отрывалась вместе с рукавом пиджака, а потом рукав как бы пришился. Это было забавно.
– Странно, очень странно, – сказал Орлов, удивлённо оглядывая нас с капитаном. – Все восхищаются, что у человека летает рука, а эти – ноль внимания.
Капитан оторвался от блюда, поднял к Орлову глаза.
И тут я заметил, что не только Орлов, но всё общество, собравшееся за столом, удивлённо разглядывает нас. Дескать, как же так – у человека летает рука, а эти не замечают, будто стрекоза пролетела.
И даже шурин смотрит обиженно. Похоже, он больше обижался на нас, чем на Лёху, от которого получил по зубам. И я понял, что шурин нарочно «подставился», подыграл Лёхе, чтоб тот показал, на что способна его рука.
– А чего тут восхищаться, – сказал капитан, – она ведь не только летает, она ещё по зубам бьёт… Если б она собирала цветочки.
– По зубам – это я так, для примера, – сказал Лёха, – можно и цветочки.
И он крутанул рукой, примериваясь к форточке.
– Да ладно, верю, – сказал капитан, но Лёха уже сделал бровями какое-то метательное движение, и рука шмыгнула по воздуху к окну, через форточку улизнула на улицу.
Все замерли. И даже шурин перестал жевать. Неудобно всё-таки есть пельмени, когда чья-то часть тела покинула общий стол. Несколько минут все напряжённо молчали. Наконец послышался стук в дверь.
– Войдите! – крикнул шурин.
Дверь распахнулась, и рука Лёхина ворвалась в дом, зажав в кулаке ромашку. Галантно изогнувшись в воздухе, она поднесла цветок девушке.
– Спасибо, – сказала Клара Курбе и тут же вплела ромашку в волосы.
Все дружно зааплодировали. С ромашкой в каштановых волосах Клара была… гм… дьявольски хороша.
– А теперь капитан доволен? – спросила она.
– Меня всё это не касается, – хмуро ответил капитан.
– Да он просто завидует, – подал голос Лёха Хоботов. – У него-то ничего не летает.
– Завидовать тут нечему, – сказал капитан. – Видали мы кое-что похлеще летающей руки… А вот некоторые девушки меня удивляют.
– Чем же? – спросила Клара.
– Не знаю, как это объяснить… но нельзя брать ромашку у той самой руки, которая только что зубы дробила.
Капитан встал, тронул меня за плечо.
– Пойдём, – сказал он, – нужно поговорить.
– Куда это? – крикнул шурин. – А самовар пить?!
– Сейчас вернёмся, – сказал капитан, – две минуты.
Мы вышли на крыльцо. Капитан держал меня за руку, и я чувствовал, как мелко и нервно дрожит он.
– Отойдём подальше.
У забора, под шуршуриным окном, мы остановились.
– Слушай, – сказал капитан, – ты сказал, что Орлов снился тебе там, на берегу Илистого.
– Снился.
– А Клара?
– Снилась, – чуть смутившись, подтвердил я.
– Да, – задумчиво сказал капитан, – теперь всё ясно.
– Что тебе ясно?
Капитан не ответил.
– Загляни в окно, – неожиданно сказал он, – погляди: что они делают?
Я поднялся на цыпочки, заглянул в окно и вздрогнул. Вся компания, что сидела за столом, – и Кузя, и шурин, и Лёха Хоботов, и Орлов с Кларой – все смотрели в окно, прямо мне в глаза. Я отпрянул.
– Поздно, – сказал капитан. – Заметили. Догадались, что я догадался. А я уж давно всё понял, но когда она взяла ромашку…
– Что ты понял? Объясни.
– Папашка раздвоился. У него же две головы – щучья и медвежья. Ну вот, щучья – это Клара, а медвежья – Орлов. Приделал к головам по телу и явился к нам. Настоящий Орлов сидит в Москве, и Клара там, а эти – поддельные. Подсмотрел твои сны – и раздвоился.
– Что ты говоришь?! – сказал я. – Я с Кларой только что целовался.
– Это не Клара, – сказал капитан. – Это гидра.
Где-то в доме хлопнула дверь. По ступенькам крыльца спускалась Клара. Она встала у забора, у земляничной калиточки, и задумчиво глядела на дальние леса, на небо, на закат.
– Щучья голова, – шепнул мне капитан, – оставаться нам здесь нельзя.
– Слушай, отойди на минутку, – заикаясь, сказал вдруг я.
– Куда это?
– Не знаю… ну, погляди, цел ли «Одуванчик».
– Да я отсюда вижу – всё в порядке, – сказал капитан. Но всё-таки он обеспокоился, вытянул шею, шагнул в сторону.
– Не вздумай с ней целоваться, – буркнул он.
Капитан пошёл к берегу, и, как только он отдалился, Клара сразу направилась ко мне.
Я видел, как сияют и колеблются её глаза, как горит в волосах ромашка.
– Не смейте меня целовать, – сказал я дрожащим голосом.
Долго, очень долго приближалась ко мне Клара.
