– Дядя Кузя, – сказал шурин, – все собрались. Можно начинать?
Кум ласково оглядел всех, улыбнулся и сказал радостно:
– Налетай!
И тут же руки Лёхины вспорхнули с колен, закружили над столом, как две корявые птицы. То одним, то другим коготком схватывали они сальца, баранки, пельменчика и прямо с лету совали это в рот птенцу, на которого никак не был похож носатый Лёха Хоботов.
Вслед за Лёхиными и другие руки залетали над столом, как чайки над причалом.
Орлиные лапы капитана пали на рыбник, взломали хрустящую корку, из которой высунулась злая щучья голова.
В общем хоре летающих рук я не замечал рук Клары. Девушка Клара Курбе как-то потерялась за столом и руки свои прятала под скатертью. Зато уж орловские длани парили вокруг Клары и пикировали каждую секунду на её тарелку, с голубиной ловкостью подкладывая то грибок, то луковку.
– Скушай сальца с горчичкой, – ворковал Орлов, и Клара благодарно улыбалась. Давясь горчичными слезами, жевала сало.
Орлов, однако, не унимался. Следующим заходом он тащил ей без разбора и пельмень, и сотовый мед. Клара, к удивлению, глотала всё это как тарантул.
Пришибленно следил я за ними. Напрасно капитан соблазнял меня щучьей головкой, я чуть притронулся к ней. Дикий, неуместный, несуразный Кларин поцелуй всё ещё висел у меня на губах. Ни сало с горчицей, ни рыбник, ни грибы, ни питьё кваса не помогали – поцелуй никак не отваливался. Он прирос к моим губам, как гриб-трутовик к берёзе.
Между тем руки над столом стали летать помедленней, зато языки подразвязались. Первым подразвязался язык шурина Шуры.
– Вы – художники, люди учёные, – говорил шурин. – А мы тут живём в глуши – люди неучёные. Но и у нас есть памятник культуры.
– Что за памятник? – спросил Орлов.
– Да там, – сказал шурин, – там вон, у нас за сараем, в крапиве памятник культуры валяется. Очень интересный памятник.
– Знаешь что, Шура, – неожиданно сказал Кумкузя, – помолчал бы ты лучше.
– Почему? – удивился шурин.
– Потому что неприлично за столом про памятники рассказывать.
– Да? А я и не знал, – сказал шурин. – Ладно, не буду.
– Нет-нет, расскажите, – сказал Орлов. – Это интересно.
– Я извиняюсь, – сказал кум, – а вы в Вологде пивали чай?
– Пивал, – ответил Орлов.
– А в Архангельском?
– Чего в Архангельском?
– Пивали чай?
– Да что вы мне про чай! Расскажите, что за памятник в крапиве.
– Нога! – послышался вдруг резкий голос с другого конца стола. Это открыл рот Лёха Хоботов.
– Нога? – удивился Орлов. – Какая нога?
– Нога в крапиве, – повторил Лёха и высосал бокал квасу.
– Эх, Лёха, Лёха, – укоризненно покачал головой кум, – как неловко – про ногу за столом. Некультурный ты.
– Балабол, – подтвердил шурин Шура.
– Какая нога? – приставал Орлов. – Объясните толком.
– Памятник культуры – нога, – досадливо пояснил кум. – Мужская каменная нога. Валяется в крапиве. В доисторические времена она была приделана к каменному телу. А ты, Лёха, не очень культурный – про ногу за столом!
– Балабол, – снова подтвердил шурин.
– Кто сказал, что я балабол? – тяжко проговорил Лёха Хоботов.
– Это я сказал, Лёха, потому что некультурно за столом про ногу говорить.
– А кто начал про памятник культуры?
– Я и начал, Лёха. Но ведь я не сказал про ногу, потому что дядя Кузя сказал, что это некультурно, а про ногу сказал ты, и тогда я сказал, что ты балабол… но я не…
Довести свою мысль до конца шурин не успел.
Правая Лёхина рука, не дослушав Шуру, внезапно и быстро отделилась от тела.
Она пролетела над столом и, обогнув самовар, с ходу хлопнула шурина по зубам.
Охнув, шурин грохнулся на пол, а рука, описав в воздухе дугу, как австралийский бумеранг, вернулась к хозяину и, грубо говоря, присобачилась к телу.
В наступившей тишине послышался голос кума:
– Я извиняюсь, а вы в Архангельском пивали чай?
Ответить на вопрос кума Орлов пока не мог.
Зрелище полёта Лёхиной руки потрясло его. Орлов окаменел не хуже той ноги, что валялась в крапиве.
Да и всё общество как-то притихло и вращало глазами.
Главное, не ясно было, как и на что надо реагировать: на полёт или на удар по зубам?
Пожалуй, реагировать приходилось на полёт. Удары-то мы видывали и от нелетающих рук, а вот полёты наблюдали не часто.
Шурин между тем довольно весело привскочил с пола и, потирая челюсть, замахал на Лёху укоризненно пальцем.
– А ты, Лёха, – сказал он. – Ты, Лёха, не только балабол. Ты ещё и забияка.
Орлов зашевелился.
– Это что же такое? – обиженно почему-то сказал он. – Это рука, что ли, летала?
– Да нет, – сказал кум, – это так, ничего особенного.
– Как же ничего особенного? Ведь если в Москве рассказать, что тут руки летают, знаете, что будет?
– Что?
– Ну я не знаю, но что-то будет!
– А ничего и не будет.
– Да ведь она же летает!
– Пускай летает, – сказал кум. – А я вот интересуюсь, вы в Харькове пивали чай?
– В Харькове я пивала, – неожиданно открыла рот Клара Курбе. – Чай был индийский со слоном, а к чаю варенье клубничное. А вот насчёт полёта отдельных частей тела я и прежде слыхала, но наблюдаю впервые. Интересно, как вы этого достигаете?
Обмакнув вареник в сметану, Лёха улыбнулся.
