Неожиданное предательство капитана на почве вязанья взбудоражило меня. Сжав кулаки, наблюдал я, как он тыкает вслепую спицами, пытаясь ухватить их кончиками тонкую нить. На старого китайца, который ест палочками рис, похож был сейчас капитан-фотограф. Всем ясно было, что вязать он никогда не научится, а сейчас водит спицами просто так, чтоб позлить меня.
«Боже мой! – думал я. – А я-то ссорюсь из-за него с Орловым, не пускаю в лодку девушку, которую, чёрт побери, почти что полулюблю. А он – вяжет мне назло».
Капитану-фотографу я просто-напросто надоел. Несколько дней подряд терпел он меня, мои слова, мои суждения, а может быть, и глупые поступки. Капитан устал от меня, и его неожиданно прорвало.
«Хоть мы и плаваем в одной лодке, – как бы говорил капитан, – а совсем разные люди».
– Положи спицы, – сказал я. – Надо нам плыть.
– Вот повяжу с полчасика, и поплывём, – ответил капитан. – А то он не хочет, значит никто не должен.
– А ну брось спицы! – крикнул я. – Брось немедленно.
– Ни за что. Я давно мечтал вязать. Мне нужен свитер.
В глазах у меня потемнело. Я подпрыгнул, вырвал спицы из рук капитана и бросил со звоном на пол.
– Или спицы, или лодка! – задыхаясь, крикнул я. – Выбирай!
Капитан вскочил с места, как телёнок наклонил голову, будто собираясь бодаться. Лёха Хоботов бросил спицы и стал принакручивать правой рукой, целясь мне в ухо.
Кум, однако, перехватил руку его.
– Ты что, нельзя! На место! – сказал кум. – Он же из Москвы…
– Хочу вязать… хочу вязать, – насупившись, бубнил капитан. – Что я тебе сделал?
– Пускай вяжет человек, – сказал Лёха, убирая руку в карман. – А то спицами бросаетесь на пол.
– А ты, Лёха, помолчи, – сказал я. – Ты со своими руками разберись. То она у него вяжет, то летает. Выбери что-то одно. Или вязать – или летать.
– У Лёхи рука хоть и летающая, но трудовая, – сказал кум. – Мы его нарочно так приучиваем, чтоб его рука не только в воздухе болталась, но и делом занялась.
– Не верю, – сказал я, – не верю, чтоб летающая рука вязала варежки. Всё ваше вязанье – для отвода глаз. Не понимаю только, отчего вы наши глаза отводите.
– Мы любим вязать в свободное время, – сказал кум, членораздельно глядя мне в глаза. – И никому ничего не отводим.
– Вы просто не хотите, чтоб мы плыли дальше. Это Папашка велел остановить нас?
– Что за глупость? Что вы придумали? Никакого Папашки и на свете-то нет. Ну а плыть вам дальше не советую. Опасно – болота, топи. Пожили бы здесь, у Шуры, – рыбалка, грибы, ягоды. И ваши друзья с вами – Орлов, Клара…
– А где они сейчас, Орлов и Клара? – спросил я, глядя куму в глаза.
– Да здесь они, неподалёку. Пошли прогуляться, на звёзды поглядеть.
– Ерунда, – сказал я. – Их здесь и вовсе не было. Настоящие Орлов и Клара в Москве сидят, а эти – поддельные, мыльные пузыри.
– Да уж, – неожиданно и обиженно вставил капитан, – сам с Кларой целовался, а теперь – пузыри.
– Сдуру я могу и с пузырём поцеловаться, – сказал я. – Но где сейчас Клара? Где? Возникла на миг – и пропала.
– А ведь в жизни всегда так, – сказал неожиданно шурин. – Возникнет на миг – и пропадёт. И ты, и я, и все мы.
– Но мы с капитаном пока ещё не пропали, – сказал я. – Брось спицы. Мы плывём дальше.
– Куда это вы плывёте? – прищурился шурин. – Папашку, что ль, искать?
– Да нет, так просто поплывём, сами по себе. А Папашка, если надо, сам нас найдёт.
– Вот это верно, – засмеялся шурин. – Но, по правде говоря, Папашка вас давно уже нашёл.
– Как это? – не понял капитан.
– А так, – ответил шурин. – Папашка – это я.
Капитан-фотограф всё-таки не удержал спицы в руках. Со звоном упали они на пол, клубок шерсти покатился под стол.
– Так вот кто Папашка… – заикнулся капитан. – А я-то думал…
– Да, я Папашка, – подтвердил шурин. – А дядя Кузя с Лёхой – моя бригада.
Шурин гордо оглядывался. Его некрупные малоголубые глаза с большим достоинством мигали над щеками.
– Самый незаметный, самый скромный, – сказал капитан. – Его бьют по щекам, он падает на пол, и он же – Папашка.
– Пускай бьют, – сказал шурин. – Пускай тиранят. Но Папашка – это я.
– И он ещё вяжет! – воскликнул капитан.
– Да, я вяжу, – скромно подтвердил шурин. – Вяжу носок для каменной ноги. Скажу вам честно, что в крапиве валяется вовсе не памятник культуры. Это моя собственная запасная нога. Ей бывает холодно во время заморозков. Конечно, я мог заказать этот носок Лёхе или дяде Кузе, но решил связать носок для своей ноги собственноручно. Ей это будет приятно, потому что пользуюсь я ею сейчас редко – тяжеловата. Пусть хоть погреется бедняга моя.
Выслушав всю эту ерунду, кум Кузя и Лёха Хоботов закатили глаза, сложили руки на груди и стали глядеть в потолок, выражая тем самым свою печаль по поводу одиночества каменной ноги.
Я не выдержал и засмеялся.
– Что тут смешного? – нахмурился шурин. – Окаменелая нога валяется в крапиве, ей одиноко, холодно, неуютно.
