– Боюсь оставить капитана, – ответил я. – Не гидра ли она?
– Да ничего страшного, – сказал Орлов. – Всё обойдётся. Ну, так ты что – плывёшь или стоишь?
– Я ещё не знаю, – сказал я. – Я думаю.
Сено, про которое я совсем забыл, сено, которым наполнена была лодка, шевелилось и шуршало. Запах сухого клевера и зверобоя, подмаренника и душицы охватывал меня. Я был в середине огромного букета, собранного со всей земли.
– Так ты что? Плывёшь или на месте стоишь? – негромко повторил вдали Орлов. – Плывёшь или стоишь? Я не вижу в темноте.
Раздумывая, как мне быть, сидел я в лодке, и течение несло «Одуванчик» вперёд, к Покойному озеру.
Снова туман охватил мою лодку, а в тумане напала на меня волчья дрёма.
Я то прикрывал глаза и дремал, то вдруг просыпался и озирался тревожно кругом, да не видел ничего – туман.
Туман и волчья дрёма – это уже чрезмерно, слишком много оболочек для небольшого сознания. Не разобрать, где ты сам-то – в тумане ли, в волчьей ли дрёме?
Я не брал вёсла, вполне доверяя лодке, и, подрёмывая, засыпая и пробуждаясь, сплавлялся по реке.
Вдруг я открыл глаза и увидел – о боже мой! – ладьи!
Те самые старинные лодки с деревянно вытянутой шеей, лодки, названием – ладьи – увидел я. Больше я вроде не видел ничего, кроме этих длинношеих широкобёдрых лодок. Взор был прикован к ним.
Конечно, краем глаза, тем особенным краем, которым видишь всё, я заметил над туманом черноголовые островерхие еловые вершины, а над ними какие-то белые стены, какие-то далёкие купола. Я не мог хорошенько рассмотреть стены и купола, потому что имел право глядеть на них только лишь краем глаза.
Вообще-то, я люблю смотреть краем глаза. Я нарочно учился видеть всё краем глаза, когда неудобно пялиться впрямую. За долгие годы я, пожалуй, развил края своих глаз неплохо.
И вот – в тумане ли, в волчьей ли дрёме – краем глаза я увидел ёлки, а над ними – белые стены, башни и купола, но впрямую мне были показаны ладьи.
Они стояли у причала, на который наплывал «Одуванчик».
Ладьи шевелились. Они покачивались на волне, тёрлись друг о друга, роняя в воду капли и щепочки. Они толкались боками, но самое нечеловеческое было то, что они вытягивали шеи.
У них вытягивались шеи, и каждая увенчана была резною главой.
Вот у первой – лебяжья была голова, вот – рысья с кисточками на кончиках ушей, вот – карпья с толстой обиженной губой. На деревянных шеях склонялись головы друг к другу, шептались на ухо.
Мы приблизились. Мы проплывали от них не дальше вытянутого весла. «Одуванчик» как-то притормозил, клюнул носом, и рысья вдруг отомкнулась губа.
– А мы тебя давно ждём, – послышался хриплый и мяукающий голос. – Бесы с Багрового озера рассказали, что ты плаваешь здесь. Нам и захотелось глянуть на самую лёгкую лодку в мире.
Дрогнули кисточки на кончиках ушей, сморщился лесной кошачий нос, резным зелёным глазом глядела рысь на мою лодку. К лодке были обращены её слова. К лодке, а не ко мне.
– Лёгкая лодочка, лёгкая, – провещилась голова Лебяжья. – Не соврали бесы.
– Бесы, бесы! – недовольно хрюкнула Карпья. – Заладили одно – бесы да бесы. А им, бедолагам, только и надо – верёвки в воде мочить. Ты, «Одуванчик», не думай, что они рыбу ловят. Какой дурак клюнет на такой ржавый крюк? Ездиют – воду мутят. Бесов я и слушать бы не стала. На кой мне чёрт слушать бесов?
Тут Карпья голова затряслась раздражённо. Она чмокала толстыми губами и чуть не плевалась, вспоминая про бесов.
– Бесы да бесы… тьфу… Если б не батюшка Аверьян Степаныч, я б сюда и не приплыла. Чего мне самая лёгкая лодка в мире? На кой она мне? Но Аверьян Степаныч сказал: надо поглядеть, и я приплыла. Аверьян Степанычу нельзя не доверять. Сказал надо – значит, надо. А тут как раз его уважаемая головушка прилетала рыжичков поглядеть и говорит: надо. Я и приплыла. А уж потом, конечно, Папашка подтвердил. А бесов я и слушать бы не стала, наплетут всегда с три короба.
– Очень важно, очень важно, – пропела Лебяжья девичьим голосом. – Очень важно, «Одуванчик», что ты понравился Папашке. Он ведь у нас неугомонный, осердится – беда. Вначале-то он тебе еловый клык подсунул и вовсе утопить хотел, да уж потом смягчился. Он отходчивый. А шурин-то Шурка никакой не Папашка. Он самозванец и дурак.
Карпья голова снова раздражённо захлопала губами. Глаз у неё налился кровью.
– Шурин! Вот дубина! Я его давно терпеть не могу. Только и ходит в Керосиново бутылки сдавать.
– Очень важно! Очень важно! – снова пропела Лебяжья. – Очень важно, «Одуванчик», что ты всем нравишься. И мне нравишься, такой худенький, слабенький, лёгонький. Только этот тип, что сидит в тебе, мне не нравится. Плотный.
– В лодках всегда кто-то сидит, – задумчиво отозвалась Рысья голова, – не важно кто, такова лодочья судьба. Лодка сама по себе, а в ней кто-то сидит. Это жизнь.
– Всё-таки неприятно, когда в тебе сидит чёрт знает кто, – забормотала Карпья. – Как-то раз этот самый шурин-то Шурка попросил подвезти его в Керосиново, а в мешке-то у него полно бутылок. Я сдуру согласилась, поплыли, а бутылочки-то лязг-лязг, лязг-лязг. Противно было.
