– Потому что червь для язя – первое дело, – сказал я. – Да и окунь червя уважает. Ну а язь не возьмёт – так на уху всяко сорожонки надёргаем.
– Так ты чего? Я не понял: берёшь меня с собою или нет?
– Надо, парень, червей копать. Никуда не денешься.
Орлов замялся, не зная, как понять края моего разговора. А я краем глаза видел, что он действительно готов в плаванье. За плечами его был рюкзак, в руке – удочки: забрал, видно, у шурина свои вещички.
– Щепкой наковыряем, – сказал наконец он и, перешагнув через борт, устроился на капитанском месте.
– Долго же ты плавал, – сказал он. – Всю ночь. А я поспал и пошёл тебя встречать. А вот червей накопать не догадался, у шурина-то лопата есть. Я уж точно знал, что ты покрутишься да и назад вернёшься. А если сам не захочешь, река тебя вернёт. Так ты что – сам вернулся или река вернула?
– А без окуня какая же уха? Без окуня не уха, а так – рыбный суп. А от сорожонки чего? Сладость, и всё.
– Это верно. Без окуня какая же уха, – послышался на берегу голос капитана. В краю глаза, в кустах таволги маячил на берегу капитан-фотограф, рядом с ним светилось призрачное голубое пятно, которое в краю глаза пока что не умещалось.
– Вы что же это, поплыли? А нас бросили? – спросил капитан. – Мы тоже с вами.
– Куда это? – недовольно сказал Орлов. – Лодка перегружена. Вам никак не влезть.
– А мы рюкзаки на руки возьмём, – сказал капитан. – А сами на место рюкзаков сядем.
Орлов молчал. Я хотел сказать что-нибудь каким-нибудь краем, да края-то мои почти что исчерпались. Ну, одну-две фразы я бы ещё мог найти, но ведь не больше.
– Так вы что же? Не согласны, что ли? Бросаете нас? – настойчиво сказал капитан. – Если не согласны, так и скажите.
– А туман-то, парень, – сказал неожиданно Орлов. – Туман-то, пожалуй, развеялся.
Ломая кусты таволги и молочая, капитан-фотограф вылез на берег, хлюпая по воде огромными сапогами, вошёл в воду, ухватил лодку за борт. Голубое и призрачное пятно потихоньку пробиралось за ним.
– Убери-ка ногу, – сказал капитан Орлову. – И эту убери, вот сюда передвигайся, сюда, сюда, на пассажирское место. Рюкзак будешь в руках держать.
Орлов молча задвигался, а капитан сопел и ковырялся в лодке у меня за спиной. Я как-то не обращал на всё это внимания и даже отключил от всех этих дел края своих глаз. Я глядел на поверхность реки – не выйдет ли и вправду язь. Должен он здесь быть, должен. Вполне на вид язевая речка. Как ни крути, а уху-то варить надо.
– Снимай кеды, – командовал за спиною моей капитан. – Босиком заходи в речку, вода тёплая. Ну а теперь залезай.
Колыханье, шелест за моей спиной усилились, лодка закачалась, осела в воде.
– Потонем, – сказал Орлов и ткнул меня в спину. – Пойдём ко дну как миленькие.
Они оба залезли.
Глубоко, очень глубоко погрузился в воду «Одуванчик». И всё-таки я как-то верил, что он выдержит весь этот чудовищный груз – все эти рюкзаки, котелки, сарафаны, бороды, бахилы.
И он держался. Когда все уселись, отошёл потихоньку от берега, вышел на середину. В лодке, конечно, обязательно должен кто-то сидеть – не важно, тонет она или плывёт.
Капитан взмахивал веслом, обдавая нас неловкими брызгами.
– Только бы волны не было, – сказал капитан. – Для нас волна опасна.
– Какое счастливое утро, – сказала Клара. – А я никогда в жизни не плавала на лодке.
– Ты-то что молчишь? – сказал Орлов и снова ткнул меня в спину. – Потонем или доплывём?
– Конечно, язь и на майского жука берёт, – ответил я. – Да только где возьмёшь майского-то жука на исходе лета?
С братом Борей, дорогим моим братом Борей, мы плыли на лодке по реке Сестре.
Я ленился. Сидел на корме, шевелил босою ногой, подталкивал полуживых подлещиков, пойманных на манную кашу. Подлещики полуживые шевелились у моих ног в воде, которая всегда набирается во всякую приличную лодку.
Я-то ленился, шевелил полуживых подлещиков, а Боря – мой дорогой брат – серьёзно наваливался на вёсла.
Боря спешил, торопился Боря, он боялся опоздать на автобус.
В том месте, где река Сестра проходит под каналом, то есть в том самом удивительнейшем месте, где пересекаются река и канал, и русло канала в бетонной оболочке проходит над живою рекой, – в этом самом месте я увидел на берегу реки небольшого роста беленькую собачонку.
Собачонка бежала по берегу, а мы с Борей плыли по реке.
Я ленился, Боря спешил, собачонка бежала.
От нечего делать, просто так, из чистого баловства я поманил собачонку пальцем, а после вытянул губы и издал специальный собачий звук, тот звук, которым всегда подманивают собаку. Звук этот записать буквами довольно трудно, он похож на эдакий всасывающий поцелуй. Если пытаться изобразить этот звук буквами, получится что-то вроде «пцу-пцу».
И вот я проделал это самое «пцу-пцу» и сидел себе лениво на корме.
Маленькая беленькая собачонка услыхала этот немыслимый звук, поглядела на меня с берега и вдруг бросилась в воду.
Ничего подобного ожидать я никак не мог.
