– Да чего ты к Жильцу привязалась? – сказала бабушка Волк. – Паковалась бы лучше. Не сегодня завтра дом снесут.
– Пускай всё вокруг сносят – я одна останусь! – крикнула тётя Паня со своего этажа. – Меня им сроду не снести!
– Ты, Паня, не права, – рассудительно сказал дядя Сюва. – Ты новому дорогу дать не хочешь. Где ж твоя сознательность?
– Знаю где, – ответила тётя Паня и, подумав, добавила: – Где надо, там и есть.
– Не могу их слушать. Надоело, – сказал Крендель, посмотрев на буфет, стоящий на крыше.
Одинокая ворона пересекла небо над Зонточным переулком.
Крендель потускнел. Вчерашние кармановские события захватили его, отвлекли, а сегодня мы снова вернулись к старому, покоробленному буфету. Два дня назад буфет казался чудом, когда из него вылетали голуби, а сейчас стал никому не нужной глупостью, хотелось сбросить его с крыши, расшибить вдребезги.
– Не могу, – сказал Крендель. – Сердце разрывается. Выведи меня на улицу.
Он навалился на меня, обнял за плечи, и я буквально вынес его из ворот.
Залитый воскресным солнцем лежал перед нами Зонточный переулок. Кто-то играл на аккордеоне. Над пустырём за Красным домом подымался столб дыма. Там жгли овощные ящики.
Мы постояли у ворот, поглядели, как горят ящики, Крендель ткнул пальцем в тротуар:
– Погляди-кось.
На асфальте был ясно виден отпечаток босой ноги. Это была правая нога Кренделя. В прошлом году, когда здесь ремонтировали тротуар, он разулся, отпечатал подошву на мягком горячем асфальте, надеясь, что этот след останется на века.
– Обжёгся тогда невероятно, – вспомнил он, присел на корточки, поковырял след щепкой, проверяя, крепко ли тот сидит на месте.
След сидел крепко, обтёрся совсем немного, но Крендель печально вздохнул:
– Вряд ли этот след останется на века. Дом снесут – будут тротуар перекрывать. Да так ли уж важно оставлять свой след на века? Если все начнут оставлять следы – плюнуть некуда будет.
Не глядя больше на свой след, Крендель побрёл к Воронцовке. Всем своим видом он показывал, что жизнь его сложилась криво: и голубей-то украли, и след не останется на века.
Только на Таганской площади он немного выпрямился, поглядел по сторонам и вдруг изо всей силы толкнул меня в бок:
– Смотри!
Быстрым шагом, почти бегом прямо перед нами пересёк Таганскую площадь человек в кожаной кепке и замызганном кожаном пальто.
Не заметив нас, да и не глядя особенно по сторонам, он смешался с толпой, которая вываливала из метро, и быстро пошёл вниз по Садовой.
– Узнаёшь? Ты его узнаёшь? Смотри же! Смотри! Узнаёшь или нет? Ведь это же Моня! Пойми, это Кожаный! Что ж делать-то?
Что делать, по-моему, было ясно: бежать в Зонточный. А то, что это был Кожаный, скрывающийся от милиции, нас не касалось. В эту историю мы влипли только из-за голубей, а Кожаный с голубями не был связан.
– Смотри же! Смотри! – говорил Крендель, боком двигаясь вслед за Моней. – Узнаёшь или нет? Надо в Карманов звонить. Так и так – Кожаный на Таганке. Да узнаёшь ты его или нет?
Я узнавал, но это-то и удивляло меня. Казалось, никак, никаким образом Кожаный не мог очутиться в Москве. Я давно понял, что между Москвой и городом Кармановом огромная разница. И те события, которые происходят в Карманове, никак не могут происходить в Москве. И всё-таки факт оставался фактом: в Москве, на Таганской площади, мы попали в совершенно кармановское положение.
Дунул ветер, и я почувствовал, как запахло в воздухе пивом, подсолнечными семечками, мишенями из тира «Волшебный стрелок». К этим запахам подмешался какой-то острый, неприятный запах, от которого я немедленно чихнул. И Крендель чихнул, и некоторые прохожие тревожно зачихали.
– Идти за ним или нет? – говорил Крендель, прибавляя шагу. – А вдруг он оглянется? Возьмёт да и зарежет, что тогда?
Но Кожаный не оглядывался и только у Тетеринского переулка остановился, вынул руку из кармана и высыпал на асфальт пригоршню какой-то трухи. Постоял с минуту и свернул в переулок.
Я всегда любил Тетеринский переулок. Здесь было тихо, тенисто, прохладно. Высокий, битый молниями тополь склонился над входом в переулок. Ранним летом, в начале июня, пух тетеринского тополя – белоснежный, сухой, как порох, не пух, а высушенные на солнце снежинки – заваливал подворотни, накрывал лужи хрустящей шапкой, стаями кружил у бочки с квасом, с весны до осени стоящей под тополем. Любителю кваса сдувать приходилось тополиный пух вместе с пеной.
Спрятавшись за бочкой, мы следили, как идёт Кожаный по переулку, потом перебежали на другую сторону и укрылись за солидные спины двух мужчин, которые медленно шли в том же направлении. У каждого из них в одной руке был берёзовый веник, в другой – портфель.
– Коль, у тебя чего в портфеле? – спросил один.
– Хамса, – коротко, но достойно ответил Коля.
– А у меня – копчушка, – нежно прошептал спутник и так нажал губами, когда говорил «чуушшка», что от этого стала его копчушка ещё копчёней, ещё сочней.
В Тетеринском переулке всегда пахло рыбой.
