Котёнок однажды изловчился. Он вспрыгнул на бидон, вокруг которого бродила белая с розовым носиком кошечка Молли. А крышка у этого бидона была закрыта неплотно, кое-как закрыта была крышечка. Котёнок подсунул под неё нос и усы и под крики обиженной Молли стал напиваться всласть.
Тут проснулась мадам Дантон, вся в белых розах на голове, и выглянула в окно. Она увидела, как пьёт котёнок из-под крышечки её молоко, и до того сильно вздрогнула, что розы посыпались с её ночной головы. Грозное ворчанье послышалось из-под роз, и мадам гаркнула, как львица:
– Бррррысь!!!
Кошечка Молли бросилась бежать, а котёнок этого всего не услышал, потому что уши его находились под крышкой.
И тут мадам Дантон схватила первое попавшееся, что ей попало под руку, и бросила этим первым попавшимся прямо в котёнка.
Первое попавшееся под руку летело, трепеща и махая белыми крыльями, и тут многие могут подумать, что это была курица. Но согласитесь, откуда у мадам Дантон могла быть под рукой новёхонькая курица? Да и кто станет бросаться курицей в кошку?
Короче, первое попавшееся под руку ударило котёнка по хвосту. Он в ужасе спрыгнул с бидона и умчался, а первое попавшееся улеглось на мостовую и успокоилось. Отметим, что это была книжка «Недопёсок», которой мадам Дантон наслаждалась на ночь.
Котёнок мчался по переулку вскачь. Тут и подстерегло его некоторое Рваное Ухо. Пират давно дожидался своей минуты, наблюдая сцену у бидона.
Разбойник выскочил из подворотни и подставил свою грудь под бег котёнка. И котёнок ударился со всего маху об эту грубую грудь. Злые языки, кстати, говорили, что у кота на груди под шерстью имеется бандитская татуировка с якорем и русалкой.
Котёнок ударился в эту грудь, как в запертые ворота.
Пират Рваное Ухо оскорбительно зашипел и молвил:
– Ну вот, голубчик, теперь-то уж ты попался! Теперь я буду делать из тебя котлету, теперь я разорву твою серую…
Котёнок сидел на булыжнике, выслушивая всё это. Спокойно взирал он на чёрного кота, равнодушно прослушивал дикие угрозы и даже чуть-чуть зевнул, смахивая лапою с усов остатки мадам-дантонского молока.
«Ну так в чём дело? Я слушаю вас, сэр», – как бы спрашивал кот.
– А помнишь, как мне в морду наплевали?! – вскричал пират.
– Вам наплевали в морду? – удивился котёнок. – Когда? Такой достойный кот – и вдруг в морду? Я бы не хотела слышать об этом.
«Как же так? В чём дело? – мучительно раздумывал в этот миг чёрный пират. – Почему я стою тут и разглагольствую, вместо того чтоб немедленно растерзать эту тварь? Тварь?.. Гм… Кажется, это слово неуместно…»
– Ну ладно, мне недосуг, я пошла, – сказал котёнок, неожиданно и бесповоротно переходя из мужского рода в женский. – Я пошла…
И тут что-то гулко стукнуло в пиратскую грудь чёрного кота.
– Постойте, – заикаясь, сказал он. – Куда же вы? Забудем про плевки, но вы меня не поняли…
Но кажется, он и сам себя не понял, как не понял никто в трущобах, что никудышный котёнок превратился в необыкновенной красоты и достоинств кошку.
Пират потерянно глядел ей вслед.
«Боже, какая поступь! – крутилось в его мозгу. – Королева! Ну как же я, дурак…»
Пират Рваное Ухо был отъявленный негодяй, но на дне его души оставалось ещё что-то человеческое.
Наставала зима.
Холодноватого воздуха становилось больше, а тёплого всё меньше.
– Холодный воздух, друзья, – рассуждал японец, – полезен только кошкам, которых выращивают на мех.
– Неграм он вреден, – соглашался Джим, потому что негры происходят из тёплых стран. Негров привезли сюда как рабов.
– Ты скажи лучше, куда девал кролика? – ворчала Лиззи. – Неужели сожрал?
– Зачем негру кролик? Один маленький кролик не согреет большого негра, кролик сам сбежал и теперь замерзает где-то. Но кролику всё-таки теплее, чем негру, потому что у него есть шерсть, а у негра только чёрный цвет, который не согревает, мэм, ой не согревает!
Они сидели у маленькой железной печки, которую Джим топил осколками ящиков. На печке, в железной банке, вскипало какое-то варево. Из этого варева валил тягучий пар.
– Вонищу развёл, – сердилась Лиззи. – Что ты там варишь?
– Это жир гремучих змей, мэм. Я всегда мажусь им в морозы.
Так они сидели у железной печки и пререкались по-зимнему, а из клеток и загончиков смотрели на них канарейки и кролики, и, свернувшись в клубок, мигала красным глазом некогда оплёванная лиса.
Тут звякнул звонок, и в чудовищной меховой шапке, составленной из волка и собаки, вошёл господин Тоорстейн.
– Полгода прожил и издох, – ворчал господин Тоорстейн, особо не приветствуя хозяев. – Пел полгода, а после издох.
– Полгода – это замечательно! – вскричал японец. – А что же вы хотите на полдоллара? Это всем известно: полдоллара – полгода, доллар – год, полтора – полтора! Таков закон канареечного пения! Но вот смотрите – вот грандиозный кенар! Это уж двухдолларовый певец. Он будет петь у вас два года, а добавите доллар – и все три!
Но господин Тоорстейн никак не соглашался. Он требовал, чтоб ему на старые полдоллара дали нового певца.
