– На старые полдоллара? – воскликнул японец. – Они давно ушли в прошлое! Ну какой может быть из них певец? Чепуха! Очень уж маленький будет певец, какой-нибудь французский шансонье, не больше! Ну ладно, берите зяблика.
– То лису, то зяблика! Я – любитель канареечного пения. Ладно, дам доллар за грандиозного певца.
– Как хотите, сэр, – равнодушно, прикрывая глазки, ответил японец. – Тогда он будет петь всего год и скончается. Скончается от огорчения, что за него дали полцены.
– Ах, дорогой господин! – вмешалась Лиззи. – Я всегда наслаждаюсь пением этого кенара. Не отдавай кенара, японец, а то мне станет тоскливо.
Тут господин Тоорстейн как будто впервые заметил Лиззи. Он подскочил к ней, шаркнул ножкой и сказал:
– Ах, мадам, во сколько вы цените певца?
– Три доллара! – твёрдо сказала мадам Лиззи.
– При условии, при условии, – галантно трещал господин, – что вы лично будете иногда заходить, чтобы послушать грандиозного певца. Я люблю, когда красоту птичьего пения со мной разделяет настоящий любитель и знаток.
– По утрам заходить или по вечерам? – кокетливо смеялась Лиззи.
– Ах-ах! – смеялся господин Тоорстейн. – В любое время года.
Господин Тоорстейн расплатился, сунул кенара под меховую шапку и вышел на мороз.
– Я уговорю этого мехового болвана купить у нас лису, – сказала Лиззи. – Мне только нужна свобода действий. Слышишь, японец? Дай мне свободу.
Японец поморщился, понюхал варево, которое вскипало на печке, и сказал:
– Бери!
Джим бродил по свалкам и помойкам, собирал обломки деревянных ящиков да и сваливал их на тележку. Голубой бесснежный мороз покрывал инеем заборы и подворотни.
На задах скобяного склада Джим заметил у стены сарая неровно приколоченную доску и затеял её оторвать на дрова. Приотодрал немного, заглянул в щёлочку и вначале увидел только пар, густой и морозный, который валил откуда-то снизу, а из пара раздавался заунывный нечеловеческий храп.
Бык Брэдбери спал и храпел и выпускал из ноздрей облако рыжего пара, и в этом бычьем пару, в тёплом и живом дыханье грелась трущобная кошка, которую пират Рваное Ухо принял за королеву.
И бык, и кошка спали, во сне королева мурлыкала, и это мурлыканье сливалось с бычьим храпом и превращалось в особое двойное пение – тёплое ржавое пение в голубом морозном сарае.
Добродушный Брэдбери иногда прерывал храп, открывал лениво кровавый глаз, взглядывал на свою подругу, ласково говорил: «У!» – и снова закрывал кровавый свой глаз.
Джим-негр у щёлочки окоченел, а всё смотрел и смотрел на тёплое дыханье, если можно смотреть на тёплое дыханье, смотреть на мурлыканье и храп. Не очень чистая, но всё-таки прозрачная слеза катилась отчего-то с негритянских век, и почему она объявилась, сказать трудно, потому что мы не можем так глубоко проникнуть в глубины этого негра, мы скользим по поверхности. Но на поверхности этой мы видим, что негр Джим не был ни кошкой, ни быком, но каким-то странным образом он был и кошкою, и быком в этот момент, и, когда он отошёл от щёлочки, он по-бычьи наклонял голову и мурлыкал котёнком.
– Я всё понял, – торжественно и печально сказал Джим, спускаясь в подвал. – Я всё понял.
– Что ты понял? – крикнула всклокоченная Лиззи, вылезая из спальни в розовом халате, неприлично замусоленном. – Что ты понял, черноносый? Где дрова?
– Мэм! – сказал негр. – Это – Шамайка!
– Где Шамайка? – сказал и японец. – Откуда? Где?
– Там, у быка!
И негр Джим наклонил голову, показывая быка, и замурлыкал сладостно, изображая кошку.
И долго ещё японец и Лиззи топтались возле негра, который пил настой из жира гремучих змей, и допытывались, кто такая Шамайка, и он уверял, что это богиня крупного рогатого скота, к каковому рогатому скоту и он, негр Джим, себя причисляет.
– Доставишь мне Шамайку! – вскричал японец. – Получишь полдоллара!
– Ой, маса! Что ты, маса! Меня покарают боги! Меня повесят вверх ногами и перекрасят мою кожу в белый цвет! Нельзя!
– А за доллар? – спросил японец.
– За доллар? – подумал негр, перестав бодаться и мурлыкать. – За доллар пускай перекрашивают.
Мне хочется здесь напомнить вам о чёрном коте Рваное Ухо. Мы тогда ещё сговаривались, что на дне его души осталось что-то человеческое. Так вот это человеческое действительно на дне осталось.
Кот впал в задумчивость. «Ну в чём же смысл жизни?» – думал порою пират.
Конечно же, лакать разбавленную сметану, терзать нервы полубульдога, давить крыс. Но есть и ещё что-то такое, да только какое оно?
Кот не раз встречал её, названную Шамайкой, где-нибудь на помойке или возле молочных бидонов, и тут ему казалось, что он начинает понимать смысл. Но кошка, заприметив кота, тут же ускользала, и вместе с нею ускользал и смысл. Рваное Ухо пытался догнать её, и всякий раз она пряталась в бычьем сарае.
Брэдбери ненавидел чёрного пирата. Угрюмо наклоняя голову, он бил копытом в стену сарая, если вдруг возникал в щёлочке кошачий глаз.
