«Всё это случайность, – торопливо думал я. – Случайно я его поднял, и он вышел на поляну за моей спиной. Он лёг здесь, в буреломе, среди выворотней-корней, но крепко ещё не заснул. Куда уж тут заснуть! Господи, какая зима! Мокрая, вялая, тепловатая… Сиротская зима… Сиротская… так говорят, потому что тепло в такую зиму сироте. Не так жутко, не так холодно в старом дырявом пальто. Но что-то ещё есть в этих словах – „сиротская зима“… Случайно я его стронул, и он вышел на поляну за моей спиной, постоял, примерил лапу к моему следу. Зачем? Может, пошутил? Вон, мол, какая у меня лапа. Пошутил и пошёл своей дорогой. А я мог идти своей, возвращаться домой по старому следу. Не на гривку же снова лезть!»
Немного успокоившись, я перешёл поляну и точно по старым своим следам ступил под густые ёлки.
Здесь было мрачно, и я пошёл скорее, чтоб сразу подальше уйти от опасного места.
Я не глядел по сторонам, но видел всё. Все кусты, все стволы деревьев, все капли, падающие с веток, и свой чёрный след.
В тёмных, древних, обомшелых стволах чудилась угроза, хотелось поскорее выбраться из-под ёлок – я ускорил шаг и даже побежал.
Я выбежал в осинник на светлое место. Перевёл дыхание и тут же его затаил.
Теперь уже не справа, а слева пересекали мой след когтистые оттиски. Как в первый раз, на поляне, он снова наступил на отпечаток моего сапога, словно проверяя – у кого же всё-таки больше?
Из ёлочек глядел я, что он делает.
Он обернулся и сразу заметил мой след. Я думал – не заметит.
Человек с яблоком в кармане долго стоял у моего следа и всё удивлялся, что моя лапа больше. Я видел, как он то подымал ногу, то опускал и ставил её на мой след. Он даже не понимал, какую ногу примеривать – правую или левую?
Щёлкнув ружьём, он вдруг пошёл прямо на меня. Ещё бы два шага, и я поднялся бы навстречу, но он вдруг свернул в сторону и побежал.
Человек с яблоком в кармане бежал, цепляясь за ветки. Иногда он останавливался, хотел спрятаться, затаивался. Спрятаться от меня невозможно. Даже если б он стоял, прижавшись к ёлке спиной, стоял, чуть дыша, мне хватило бы яблока у него в кармане.
В осиннике я снова наткнулся на его старый след. Много он напетлял по лесу. Чего искал?
Тот, кто гоняет зайцев, в такую глушь не забирается. Зайца больше на опушках.
А тот, другой, кто лает по-собачьи, по лесу ходит смело. Иногда только охватывает его ужас. Когда он чувствует, что я рядом.
– Дамка! – кричит он. – Дамка! Ко мне!
И лает по-собачьи.
Нарочно, чтоб я подумал, что он не один в лесу. Боится, что я на него нападу. А ведь и вправду как-то неловко нападать на того, кто лает по-собачьи.
– У кого же всё-таки больше? Господи, ясно у кого… Но на человека они нападают очень редко. В крайнем случае. Только скотинники или инвалиды. Но, может, это и есть крайний случай? Ведь я его стронул, разбудил… Кажется, я и раньше видел эти следы на мокрой глине.
Я стоял у второго пересечения следов и думал, что же ждёт меня впереди…
Дважды пересёк он мой след и теперь бродил рядом, забегал вперёд, подстерегал. Рядом он, совсем близко, я это чувствовал. А запах? Какой странный запах! От влажных ёлок будто от собачьей шерсти. И ещё что-то… Да ведь не осина же… Вроде валенки… Чёрт, что ещё за валенки?..
Чужим и равнодушным стал окружающий лес. Всегда терпеливый ко мне, он вдруг отдалился, распался на отдельные деревья, охолодел. Мёртво стоял лес вокруг меня.
Старый мой след, хотя бы и дважды пересечённый, был теплее. За него можно было держаться.
«Нельзя стоять, – почему-то подумал я. – На месте стоять нельзя. Надо двигаться».
Я пошёл вперёд, придерживаясь старого следа. Вот-вот ожидал я увидеть багровую башку, а сбоку и сзади вздрагивали красные и серые ветки, двигались деревья, дрожали кусты. Рыхлый зеленоватый снег шуршал под сапогами, я пошёл быстрее, быстрее – и побежал.
Скоро я оказался у лесного оврага, заросшего дудником и бересклетом. Старый след вёл вниз, на дно.
«Гнилой овраг, – думал я. – Гиблый. Уж если ему нападать – здесь. Придётся спускаться. Выбора нет – надо держаться старого следа. Если нападёт спереди – это бы ещё и ничего…»
Хватаясь за ветки и мелкие деревца, не таясь, с треском спустился я на дно оврага.
Ветка бересклета хлестнула в глаз. Стало так больно и горько, что хлынули слёзы. На какой-то миг я полуослеп, а когда проморгался, отёр глаза – сразу увидел на склоне оврага чёрные борозды, разодравшие и снег, и землю под снегом.
На дне оврага борозды превратились в огромные следы, в третий раз пересекающие мой путь. На этот раз он не мерил, у кого больше. Это было вроде бы уже ясно.
А ведь и вправду как-то неловко нападать на того, кто лает по-собачьи.
Но этот не лаял. Только всегда яблоко носил в кармане.
Можно или нельзя?
Можно нападать на того, у кого яблоко в кармане? Наверное, можно.
Я стоял на краю оврага, прислушивался. С треском, ломая ветки, он скатился в овраг и сразу затих. Спрятался.
И вдруг спереди, из глухариных болот, потянуло яблоком. Что такое?
