Я быстро разбросал дымящиеся ветки, затоптал, завалил снегом головешки.
Закинув за плечо ружьё, отошёл от костра.
Сейчас уж ни ружья схватить, ни головешки сунуть он не успеет.
Он стоял по-прежнему у ёлки и протягивал к костру то одну руку, то другую. Вдруг он засмеялся и замахал руками. Схватил горящую ветку, отбросил в сторону, потом другую схватил ветку, сунул в снег. Пар и дым смешались, запахло мокрой гарью. Ногами разбрасывал он костёр.
Схватив ружьё, он отошёл от костра. Он шёл быстро, спокойно и уверенно и шёл прямо на меня. Я бы мог отойти в сторону, успел бы, но я не отошёл.
Я встал на задние лапы, выпрямился. Он увидел меня и должен был сейчас стрелять. А яблоко-то своё он всё-таки успел сгрызть. Глупо это – таскать целый день яблоко в кармане и ни разу не откусить.
Закинув за плечо ружьё, я отошёл от костра.
Я шёл прямо к скрипящей сосне и вдруг увидел Сухолапого. Кажется, я заметил его первым.
Нет, не багровой в сумерках была его голова. Мне она показалась тёмно-зелёной, а глаза светлыми. Жёлтенькие, что ли?
Сухолапый вздрогнул и поднялся на дыбы.
Я тут же оборотился к нему спиной и пошёл к скрипящей осине. Было всего несколько шагов. Раз, два, три, четыре… я дошагал до осины. Я не знал, остановиться мне или нет.
Я остановился. Тронул осину рукой. Нет, не скрипит. Привалился к ней плечом, и слабо, слабо скрипнула где-то наверху её макушка.
От осины я пошёл дальше к опалённым буграм. Я не оглядывался.
Сумерки всё тянулись, когда я оказался на кишемской тропе, и, только когда вышел из леса, в поле настигла меня ночь.
Я уже перешёл поле, когда услыхал далёкий осиновый скрип.
Глупо это – таскать целый день яблоко в кармане и ни разу не откусить.
– Сумасшедший идёт, надо дверь запереть, – сказала Алёна, но дверь запереть не успела, и сумасшедший вошёл в дом.
Он был в болотных броднях-сапогах, в свитере, в шапке с помпоном.
По морозу, по промозглости, которая была на улице, по ветру, дующему с Онего, – сумасшедший должен быть пронзён и смертельно болен насквозь. И рваный свитер, и шапка, и помпон – всё было мокро на нём и обледенело. Лицо – фиолетовое, белое и синее. Он, естественно, дрожал.
Минуя Алёну, окостеневшую у печки, он направился прямо ко мне.
Я сидел у стола и рылся в своих бумагах. Делая строгий вид, что я безумно занят, я тем не менее встал, протянул ему руку и сказал:
– Юра.
– Женька, – ответил сумасшедший и сжал мне ладонь.
Я сел на место. Сумасшедший стоял передо мной у стола. Разговор надо было как-то продолжать.
– Ну ты чего, замёрз, что ли? – сказал я.
– Да нет… разве это мороз? Вот через месяц начнётся.
– Ты бы хоть плащ надел какой, а то, ей-богу… пневмония… тоже, знаешь…
– Плащ у меня есть там, в одном месте. – И сумасшедший кивнул за окно. – Да я мороза не боюсь. Я на медведя с ножом. Вот с этим! Восемь медведей взял. У меня и ружьё есть там. – И он снова кивнул за окно, но в какое-то другое место. – А вот пуль мало. Так что я с ножом.
– Ну что ж, – сказал я. – Нож – это верное.
Женька протянул мне нож – широкий и мутный какой-то тесак. Алёна тревожно глядела от печки. Я потрогал пальцем лезвие и отдал нож сумасшедшему.
– Убери и никому не показывай, – сказал я.
Женька послушно кивнул, сунул тесак куда-то под свитер. Алёна облегчённо вздохнула.
– Рассказывай, парень, – сказал я.
– Чего рассказывать?
– Как чего? Рыбу-то ловишь или нет?
– Какая сейчас рыба – ветер да волна. Хариус только берёт на кораблик.
– Ладно тебе, ей-богу, врать. Медведи – ладно, а насчёт хариуса не ври, не люблю.
– Как же… Восемь штук вчера поймал на кораблик…
– Ладно, не ври, – сказал я, вставая. – Ты зачем пришёл?
– За солью.
– Отсыпь ему, Алён.
Алёна ворча отошла от печки, отсыпала из пачки соли – не на засол, на пропитание. Положила кулёк на стол. Сумасшедший схватил соль и сунул за пазуху. Плохо свёрнутый кулёк за пазухой должен был неминуемо развернуться. Но это было не моё дело. Просил соли – получил.
– Юрка, – сказал сумасшедший, – мне спичек.
Под медвежье какое-то и неудовлетворительное ворчанье Алёны я дал сумасшедшему спичек, хлеба, чая, сахару, пачку сигарет.
– Слушай, – сказал сумасшедший. – Хочешь я тебе кораблик принесу? Сам будешь хариуса ловить. Завтра принесу. Знаешь, такой кораблик, бежит по волнам, а к нему мушки приделаны. Хариус на них хорошо берёт. Завтра принесу… Слушай, а что бы немного вина? А?
Алёна у печки напряглась. Лицо её окаменело. Она внимательно глядела на меня, ожидая, что я скажу.
– Алён, – сказал я, – Женька верно говорит, а что ж вина?
– Какого вина?
– Ну, сама знаешь какого.
– Вина! – прикрикнула вдруг Алёна. – Какого вина?!
– Ну, того. Какое ты спрятала.
Алёна хлопнула дверью, яростно протопала по крыльцу и вылетела на улицу. В доме стало тихо. Я потёр лоб и сел за стол.
– Ладно, Женька, – сказал я. – Меня здесь не понимают… Иди…
Прижимая к груди собственную пазуху, за которой находились спички, соль, чай, сахар, хлеб и сигареты, сумасшедший попятился к выходу.
– Завтра будет кораблик, – бормотал он.
– Завтра меня не будет дома. Приходи послезавтра.
