– Нож?! Потерял, что ли?
Не знаю, откуда я взял этого «товарища» и почему сказал, что он ищет нож. Это был бред, внезапно возникший в голове.
Надо было отвечать и проще всего сказать, что «товарищ мой» нож потерял. Однако отчего-то мне не захотелось, чтоб «товарищ мой» терял свой нож.
– Да нет, не терял он нож, – сказал я, отмахиваясь от дыма, вылавливая ложкой картофелину из котелка. – Он с этим ножом…
Тут я замолчал, потому что не знал, что он делает, «товарищ-то мой», с этим ножом. Сидит, что ли, на берегу и точит об камень?
– …вообще носится как с писаной торбой, – закончил я не понятную никому ворчливую фразу. Я как бы серчал на своего «товарища», который надоел мне со своими глупостями и особенно с ножом.
Подошедший к костру как-то по-своему меня понял, придвинулся к огню поближе. Это мне не понравилось. Навязчивый очень к ночи. Никакого доверия и дружбы не вызывал этот сумеречный, худощавый, как тень, человек. Что бродит он по чужим кострам?
– У вас тоже хороший нож, – сказал он, кивнув на мою финку, облепленную чешуёй подлещиков, которая валялась у костра.
– Да это так… финка, – ответил я, намекая, что у моего товарища ножичек похлестче. Вот только что же он с ним сделал? Почему ищет?
Может, он его метал? Куда метал? В дерево? Зачем? Совсем дурак? Возможно.
Нет, мне не хотелось, чтоб товарищ мой был таким дураком, который мечет ножи в деревья. Может быть, он мечет его в рыбину, вышедшую на поверхность? В жереха? А ножик на верёвочке?
Неплохо. Редкость, во всяком случае, – товарищ, который мечет нож в жереха, вышедшего на поверхность реки! Такой мне по нраву.
– Финка… у меня тоже когда-то была… – сказал сумеречный человек и взял в руки мою финку, пощупал лезвие подушечкой большого пальца. – Вострая…
– Положь на место.
– Что ж, и потрогать нельзя?
– Нельзя… Это нож… моего товарища.
Товарищ мой мифический, кажется, обрастал ножами. Один он метал в жереха, второй – валялся у костра.
– У него что ж – два ножа?
– Больше, – ответил я. – Я точно не считал. А у вас есть нож?
– Отобрали, – махнул он рукой.
– Отобрали?
– Когда брали – тогда и отобрали… а нового не успел завести…
Вот так. Его, оказывается, брали. Я это сразу почувствовал. Сумеречный человек молча смотрел в огонь. Кажется, вспоминал задумчиво о том славном времени, когда у него ещё не отобрали нож. Интересно, что он делал этим ножом? Похоже – ничего весёлого. Разговор о ножах мне нравился всё меньше и меньше.
– А зачем товарищу-то вашему столько ножей?
– Андрюхе-то? – переспросил я.
Мне казалось, что «товарищу моему» пора получить какое-то имя. И оно возникло легко и просто: Андрюха. Рыжий, большой, даже огромный Андрюха, немного лысоватый. Метнул нож в жереха, да не попал. Нож хоть и на верёвочке, а утонул, и вот теперь Андрюха ныряет посреди реки, ищет нож. Мне ясно было видно, как ныряет огромный Андрюха посреди тихой реки, шарит по дну пальцами.
– Что ж он делает с ножами-то? – отчего-то хихикнул сумеречный. – Солит, что ли?
– Мечет, – лаконично ответил я. И всё-таки добавил, пояснил: – В жереха!
Человек, у которого отобрали нож, задумался, вполне напряжённо размышляя, каким образом Андрюха может метать нож в жереха. Работа эта проходила с трудом, и я, чтоб поддержать усилия, добавил:
– Он у нас… вообще… ножевик.
Это слово особой ясности не внесло, и я отошёл немного от костра и покричал в сторону реки:
– Андрюха-а-а… Андрюха-а-а…
С берега никто не ответил. Голоса женщин или чаек давно уже там утихли.
– Как бы не утоп… – пробормотал я себе под нос.
– Да не утопнет, – успокоил меня человек, лишённый ножа, – сейчас подойдёт.
– Пора уж, – ворчал я на Андрюху. – Уха готова… ладно, пускай пока поостынет.
Я снял с огня котелок, отставил в сторону. Пар от ухи не стал смешиваться с дымом костра, встал над котелком отдельным пенным столбом. Человек сумеречный к ухе не придвигался, но сидел прочно, поджидая, как видно, Андрюху.
– Ладно, – сказал я, – остывает… похлебаем, пока нет Андрюхи. А ему оставим.
Я протянул ложку сумеречному:
– Ну, давай, пробуй.
– Да уж дождись товарища-то, – сказал он, встал и быстро пошёл от костра в сторону деревни.
– Эй, да погоди ты, постой. Попробуй ухи, тут на всех троих хватит…
– Да ладно, – не оглядываясь, махнул он рукой. – Чего мне уха?
Быстро надвигалась ночь, и фигура его пропадала, удаляясь от меня в поле. Скоро её уже не было видно.
Я хлебнул ухи, подсолил, поперчил. Потом отошёл немного от костра и снова крикнул туда, в сторону реки:
– Андрюха-а-а-а… Андрюха-а-а…
Совсем уже стемнело, когда я услышал издалека:
– Иду-у…
Завёрнутая в крафт, натёртая крупной жёлтой солью, в рюкзаке моём лежала нельма.
Было жарко, и я часто развязывал рюкзак, принюхивался – жива ли?
Кроме нельмы, в рюкзак вполне вмещался небольшой корабельный штурвал. Нельма и штурвал да несколько этюдов – достойные приметы путешественника, возвращающегося домой из плаванья по северным озёрам.
