Годы спустя я встретил пехотинца, который как раз в то время был на втором фронте, и он сказал: «Когда я услышал, что ты и этот парень Мобри собрались прыгнуть с судна во Франции и пойти в Париж пешком, чтобы стать там поэтами, за линией фронта, притворяясь крестьянами, мне захотелось вас найти и стукнуть головами друг с другом». Но он забывает, что мы намеревались на самом деле это совершить и почти что совершили, а это случилось еще и до прорыва Сен-Ло.
Вызов и пришел однажды под вечер. Я написал работу Клоду (который был умнее меня, но ленивее), он ее сдал, надеясь получить какое-нибудь попустительство от преподов Коламбии, и мы с ним отправились в профсоюз и цапнули свои назначения. Распределяли на «„Либерти“ курсом на второй фронт». Мы рванули на Хобокен посредством подземки, пешком через весь город к Северной реке – и на паром. Но когда добрались до причала, нам сказали, что стоянку переместили на пирс в Бруклине к подножию Джоралемон-стрит (опять!). Поэтому нам пришлось пилить обратно всю дорогу, через реку на пароме, уже в тяжелом дыму, потому что со стороны Джёрзи у порта полыхал пожар (дым, как я чувствовал, удивительно густой, неприметный, он давал понять – что-то пойдет не так), потом в Бруклин и на судно. Вот оно.
Но пока мы шли по долгому пирсу с нашими пропусками и бумагами, все заверено, манатки наши на спине, и пели «Хай-хи-хо, Дейви Джоунз» и «Чё ж нам делать с пьяным матросом рано по утрянке?», и прочие матросские песни, в другую сторону шагала компания парней с нашего судна, и они сказали: «Вы, ребята, на п/х „Роберт Хейз“? В роль не вписывайтесь. Я там боцманом. А кроме того – судовой делегат. Там со старпомом что-то не так, он фашист, мы сейчас добьемся, чтоб его сменили. Заходите на борт, размещайтесь в кубрике, барахло складывайте, чифаньте, но НЕ вписывайтесь».
Надо было сообразить, потому что когда мы поднялись по трапу на борт, нас в коридоре встретил кто-то из портовых властей и сказал: «Ладно, складывайте пожитки, ребята, а потом – в каюту капитана, впишетесь в роль на этот рейс». Это больше походило на правду. Но мы с Клодом так и не поняли, что же нам делать. Если впишемся, нас что, профсоюз с борта выкинет? Мы пошлялись по кубрику, пообсуждали. Шмотки сложили, спустились в кладовые, нашли огромную флягу холодного как лед молока (молочный бидон пяти галлонов) и почти всю выпили, меж тем зажевывая молоко холодным ростбифом. Побродили по судну, пытаясь прикинуть запутанные канаты, тросы и лебедки. «Научимся!»
На палубе полуюта посмотрели на башни Манхэттена, прямо через реку, и Клод сказал: «Ну, ей-богу, наконец-то я буду свободен от Ф. М.».
Но тут как раз к нам подлетел здоровенный рыжий помощник, в точности похожий на Франца Мюллера без бороды, и сказал: «Это вы мальчики, которые только что на борт зашли?»
«Ну».
«Так а вам разве не сказали пойти вписаться в роль в капитанском салоне?»
«Ну… только боцман нам велел обождать».
«Ах вот оно что?»
«Ну, он сказал, там фугас какой-то…»
«Ссышь, умник, фугас – это ты пральна сказал. Я видел, как вы, оглоеды, в кладовую ходили, и мясо там жрали, и целый фугас молока вылакали, вот вам фугас. Оставьте денег на борту за это мясо, забирайте манатки и валите. Вы уволены вместе с вашим боцманом и прочей никчемной сволочью. Нам на судне экипаж нужен, и я его наберу, хоть костьми лягу, хуесосы с жумчужными жопками никчемушные».
«Мы не знали».
«Ладно вам не знали, отлично вы все знали, в роль вписываешься или не вписываешься, а теперь марш в кубрик, забирайте свое шмотье и валите, да хорошенько валите!» Такой здоровенный он мужик был, что я побоялся пускаться в объяснения, не надо ему было никаких объяснений, да и напугал он меня, а Клод так и вообще побелел весь, как простыня.
И мы пошли, всего через пять минут, вывалились на долгий холодный пирс и поковыляли с пожитками на горбах, к жаркому солнышку жарких убийственных улиц Нью-Йорка в четыре часа пополудни.
Так солнечно жарко, на самом деле, что пришлось остановиться колы выпить на последние наши даймы в маленькой лавчонке. Клод посмотрел на меня. Я не поднимал глаз. Надо было раньше сообразить. С другой стороны, что там затевал этот дурацкий боцман? Старался дружков своих на судно протащить? И курсом на второй фронт, к тому ж… боевые премиальные, да и опасности от германской артиллерии больше никакой. Про это я никогда не узнаю.
Я пренебрегаю Джонни, конечно, которая в те дни выглядела примерно так же, как Мэйми Ван Дорен сегодня выглядит, то же телосложение, рост, почти с той же ухмылкой, когда зубы вперед, такая жаждущая ухмылка и смех, и рьяность вся такая, когда глаза аж щурятся, но в то же время щеки надуваются, и дама наделяется обещаньем, что она будет хорошо выглядеть всю свою жизнь: никаких морщин изможденности.
