Когда телевизируют игру со «Стадиона Янки», а ты смотришь из-за «дома», как над правыми трибунами поля трепещут флаги, вглядись подальше вон в ту ящичную конструкцию, белую, это Оперный Театр Бронкса, где люди поют. Вообще-то, мы могли бы даже смотреть матчи оттуда, хоть и не скажешь никак, кто сейчас с битой, Мики Мэнтл или Тай Кобб, а раз за нами все эти 199 лет срока, может, это сам усатый Эбернэти Маккромби Фитч Даблдей замахивается не битой, а тыквой, которую следовало спустить вниз по реке Ма.
Тао Юаньмин был великим китайским поэтом, в сто раз величее Мао Цзэдуна. Тао Юаньмин сказал:
Наутро главный рубильник открывает все калитки отдельных камер, и парни могут побродить вокруг, сходить в конец, где играют в карты, лениво пройти мимо, скажем, камеры китайцев, где два брата-китайца все время с шелковыми чулками в волосах гладят одежду для семьи в Китайгороде: оба осужденные убийцы, но виновен только один, ни тот, ни другой не говорят, кто это сделал, так Отец приказал. (Девушку, бутылкой кока-колы.) В карты играют все время. Там даже есть доверенный негр-блатной, который бреет и стрижет, под «доверенным» я имею в виду, что ему, наверное, разрешают брать в руки бритву, хотя никаких мер предосторожности против самоубийства у них нет.
Но давай я объясню кошаками: ко мне в камеру, пока я лежу там и читаю «Пироги и пиво» Сомерсета Моэма и «Прекрасный новый мир» Олдоса Хаксли, в темпе вальса вплывает Сокол Винсент Малатеста рука об руку с Джои Анджели. То есть руки закинув друг другу на плечи, улыбаясь эдак по-итальянски, темные глаза, шрамы, повязки через глаз, переломанные ребра, халаты, прихваты, и не спрашивай меня про все остальное, как будто я что-то знаю. Говорят: «Ты соображаешь, кто мы?»
Я говорю: «Нет».
Они говорят: «Мы были оба наемными убийцами».
«Теперь гляди, – говорит Сокол, – меня наняли пристрелить вот этого Джои Анджели, моего дружка, который в то время был телохранителем Мундштука, помнишь, Вторая мировая, год сорок второй, и вот я выхожу и мы его забираем и держим в машине позади, вывозим в Нью-Джёрзи, выкидываем из машины и дырявим его пулями, раз пятнадцать, а потом уезжаем. Мне платят, работа сделана. Но Джои тут, он не умер. Он на брюхе ползет к ближайшей ферме, добирается до телефона (пистолет наставил – и просить ни о чем не надо), звонит в больницу, бум, через полгода его залатали, и он почти как новенький. Теперь он получает приказ потемнить МЕНЯ, вишь ты. И вот я невинно играю себе в покер, фишки кучкой в итальянской части Мотт-стрит возле Китайгорода, там еще ресторан Скунджили рядом, как вдруг погляди-ка, я подымаю голову – а в дверях Джои-Ангел. Бум, палит мне прямо в глаз. – Он показывает на повязку через один глаз. – И вот меня уже отвозят в больницу, и выясняется, что пуля вошла и вышла, не повредив внутренних провизий моего мозга».
«Я знал одного парня, то же самое на Флоте случилось».
«Вот-вот, иногда бывает, но нам же за это платили, у нас друг к другу ничего личного. Мы просто профессионалы. И вот теперь нам светит до одного девяносто девять и двух девяносто девять и еще миллион лет, и мы лучшие друзья, каких не сыщешь. Мы как солдаты, сечешь?»
«Поразительно».
«А еще поразительней найти такого приличного парнишку, как ты, в таком заведении, как это. Что это с тем пацаном Клодом, мы в „Ежедневных вестях“ читали? Он голубой? И замочил своего дружочка-голубка?»
«Нет, Клод не педик, он натурал. А кого он пришил – тот голубой был».
«А ты почем знаешь?»
«Ну, меня он никогда не пытался склеить».
«Кому надо клеить такого уродливого мудака? Хо хо хо».
«Ну и еще в придачу он нормальный пацан, понятно, да? Чики-пики, – я поднял руку, – обычный».
«А чё это ты по-итальянски чикки-пыкки обычный? Ты ж не итальянец? Что у тебя тут вообще за фамилия такая?»
«Бретонская французская… вообще-то, древняя ирландская».
