– Ничего. Бабки черные, никто не захочет подставляться. Трудовая у них лежит?
– Я не оформлен, нас на ежемесячном контракте держат.
– Тогда вообще вопросов нет. Ты что, Костя, вчера родился?
– Это официально вопросов нет, а если неофициально?
– А если неофициально, то могут зарядить шантрапу, чтобы припугнуть и деньжат вышибить, но только кто тебя найдет? Серьезные люди тобой заниматься не станут – деньги не те, а у мелочи мозгов не хватит, только если случайно зацепятся. И потом, насколько я помню твоего узбека, он человек подневольный и к тому же ссыклив – поэтому поорет для понта и затухнет. Ему резона нет светить хозяевам, что облажался перед продажей радиостанции. Узбек ведь рассчитывает, что они его на новое место пристроят? И бухгалтерия тоже будет молчать, сам знаешь почему. Поэтому суетиться будет тот, что помельче. Я думаю, Серик этот. А тебе что? Со станции свалил, квартиру сменил, впереди лето – отдыхай. Конечно, придется из пиара выпасть на время, связи потеряешь. Но, с другой стороны, в вашем бизнесе кидают как нигде. Пиар изначально создан, чтобы кидать. Если нужно поднять – из говна поднимут, а не нужно – засунут обратно в лучшем виде. В пиаре законов нет. Это только с виду все культурно. Так что ты просто один из многих, Костик. Но, с другой стороны, если решишь вернуться, станешь ходячей легендой. Раз сумел станцию кинуть и сухим выбраться, уважать будут.
– А если наедут, на тебя можно рассчитывать?
– Пусть сначала что-нибудь вообще будет, тогда и поговорим. Ты же знаешь, я уже старый, мне давно пора бумажки перекладывать и внуков растить. Я к тебе всегда относился, как к младшему брату, так что найдем кого-нибудь из молодых – договоритесь.
– Спасибо.
– О чем ты?
– Котлеты вкусные.
– Котлеты – да! – рассмеялся он. «Тра-ла-ла-ла-ла-ла-ла!» – пропел мобильный.
– Твой, – кивнул Хусейн.
Звонил Серик.
– Ты где?! – заорал он. – Шесть вечера, тебя же люди ждут!
– Какие люди?
– Бухгалтерия, Маша, генеральный! Деньги где?!
– А денег сегодня не будет, – сказал я, – деньги не подготовили. Перенесли на завтра.
– Завтра?
– Да. А тебя-то что волнует, – поинтересовался я, – ты же финансами не занимаешься?
– Нет, ну люди ведь ждут?
– Так ты передай людям, что завтра к часу дня деньги будут.
Было слышно, как Серик кому-то шепчет, что деньги будут завтра, потом у них что-то забулькало, и связь прервалась.
– Мелкий звонил? – спросил Хусейн.
Я кивнул.
– Вот видишь…
Хусейн, как обещал, посадил меня в такси.
– Если лень тащиться за машиной, оставь ключи. Дядька завтра утром пригонит твой «опель».
– Спасибо, я сам.
– Как хочешь.
Утро не изменило моего решения увидеться с Фернанделем. Что бы ни говорил вчера Хусейн, как бы ни был он прав, все равно нужно расставлять точки. Я не питал иллюзий, что Фернандель прослезится, когда поймет, какой отличный парень Константин и какие мерзавцы пристроились вокруг генерального директора. Просто не мог уйти не объяснившись. Конечно, можно и даже нужно на все забить, потому что деньги лежат в рюкзаке; потому что официально объявлено, что в моих услугах больше не нуждаются; потому что понятно, что, как только сдам пропуск, к программе я не буду иметь никакого отношения, и, скорее всего, мне вряд ли заплатят даже вторую, неофициальную часть зарплаты. Но радиостанция – это не только Фернандель, Серик, Машка и Элеонора. Это еще и ребята, большинство из которых меня уважают, и я не хочу, чтобы завтра станция сказала, что Костя – дерьмо. У меня много вопросов к Фернанделю. Вопросов, которые касаются всех. Например, почему внутренний курс станции на пять рублей ниже официального курса Центробанка и в чей карман идет навар? Почему с черной зарплаты бухгалтерия удерживает такие же налоги, как с официальной? Почему мне не выплачивают премии, если только одной программой я перекрываю установленный план? Я уже не сотрудник коммерческого отдела?! Да – я пиарщик. А какая разница, Фернандель?! Я приношу тебе деньги, а ты нарушаешь правила. Значит, теперь я играю по своим правилам. Ты много мне должен, Фернандель, и вряд ли захочешь рассчитаться, поэтому я сам заберу то, что мне положено.
Пока я рассуждал, меня пробил такой безумный азарт, что высыпали мурашки и стало лихорадить. Я понял, что могу уйти со станции, только поговорив с Фернанделем и никак иначе. Ну что же, биться так биться!
– Банзай! – проорал я на всю квартиру. Не знаю, как это кричат японцы, наверное, коротко и резко, но у меня получилось широко и раскатисто. Русский банзай.
«Опель» ждал вымытый и даже натертый полиролью. Что говорить, Хусейна уважают. Вышел дядька, поздоровался, отпер металлические ворота аварийки и пожелал на дорогу удачи.