Рассказы, составившие книгу «Сухая ветка», ярко демонстрируют особенности индивидуально-авторского художественного мира, где реалистичное нередко переплетается с фантастическим, порой — фантасмагорическим, в чём ощущается влияние таких художников слова, как Г. Гессе, Т. Манн, Л. Андреев, М. Булгаков и др., в результате чего у читающего возникает погружение в некое зазеркалье, рождающееся на стыке «оккультизма и алхимии», наполняющих ирреальный мир произведений прозаика.
Автор зачастую не прочь мистифицировать читателя, подвергая испытанию его воображение. Так, фантастическая символика рассказов «Переплёт», «Квартира», «Шоу „Семья“», «Повешение», «Шесть», где автор скользит по тонкой грани, отделяющей буквальное, реалистичное от кажущегося и фантазийного, создавая зримые и оттого порой такие страшные образы, предопределяет сюжетную линию повествований, в которой посредством аллегорий и ирреальных ситуаций автор имманентно обращается к читателю с вопросами о смысле человеческой жизни, любви, творчества и — что не менее важно — отвечает на эти вопросы. В рассказах А. Оберемка практически нет открытых финалов, недоговорённостей. Так, драматизм рассказа «Переплёт», главным героем которого является молодой писатель, заключается в трагическом противоречии истинного искусства как результата творческого процесса и потребительского отношения к нему. Посредством созданных автором образов в голове читателя возникают ассоциативные ряды вербализаций и сочетаний слов: «книгоглотатель», «проглотить книгу», «прочитать залпом», «читать в запой» и т. п., причём эти метафоры прочитываются здесь буквально, не метафорически, и, как нам кажется, отнюдь не со знаком «плюс».
При этом автор передаёт тончайшие нюансы семантики, генерируя словесные и эмоциональные ассоциации. В этом контексте хочется отметить особо рассказ «Квартира», который на деле оказывается аллегорическим повествованием о человеческой любви — всеобъемлющей, удушающей, доводящей до исступления, но всё же — любви:
«Больное воображение Штольца полностью отождествило квартиру с некой абстрактной возлюбленной, его нерастраченная любовь нашла себе широкое русло и хлынула наружу из безумного мозга и горячего сердца».
В то же время автору свойствен и реализм повествования, и мастерство бытописания, когда он создаёт такие, казалось бы, «незатейливые» зарисовки с обыденной человеческой жизни, но именно в них, в этих скупых на слова зарисовках, — глубокая и порой полная трагизма правда существования человека в мире. Особенно ярко это проявляется в рассказе «Сухая ветка», который, на наш взгляд, продолжает традицию уже классической для русской литературы «деревенской прозы» — В. Распутина, В. Шукшина, Ф. Абрамова, В. Астафьева и др.:
«В паре сотен километров от города, в котором жил Алексей, в небольшой деревушке Мохово умер его дед. Кроме Алексея у деда родственников не было, поэтому соседи хоронили его сами. Алексею же сообщили об этом с большим опозданием, лишь спустя полмесяца после похорон»;
«На щербатой стене автостанции ещё с советских времён висело одно и то же расписание»;
«Дедовская деревня встретила Алексея пыльными лопухами вдоль высохшей и потрескавшейся рыжей глиняной колеи. Откуда-то выскочила маленькая злобная собачонка, имеющая один окрас с деревенской дорогой. Мохов пробовал отогнать её, но она заливалась ещё громче. „Дух дороги, — подумал Мохов. — Видимо, из этого самого праха земного сделан“»;
«…самые яркие воспоминания Алёши связывались не с серым бетонным городом, а с росной зелёной деревней»;
«Деревянный забор кое-где был подлатан новыми некрашеными досками. На щеколде висела сухая ветка — Алексей помнил, что в деревне так раньше сообщали всем, что никого нет дома».
И этот народный обычай — вешать ветку в знак отсутствия хозяев — вырастает здесь до художественного символа огромной смысловой нагрузки:
