Его откровенность понравилась Шанину. Он положил рукопись в папку, отвернулся к окну. Дерягин, перестав чувствовать на себе внимание Шанина, успокоился. Теперь он, посматривая в учебник, что-то записывал в общую тетрадь, лежавшую на колене, — похоже, решал задачу. «А может быть, он стоит тех эпитетов, которыми украсила его Лена? Парень в самом деле не похож на тех остолопов, которые убивают время на танцы и пьянки», — подумал Шанин.
— А знаете, Эдуард, — вдруг сказал Шанин, — к нам вы напрасно не хотите зайти.
Дерягин поднял голову. До него не сразу дошел смысл шанинских слов, а когда дошел, он снова по-мальчишески густо покраснел, в широко открытых глазах мелькнуло замешательство, но уже в следующую секунду он взял себя в руки.
— Вы правы, — просто сказал он. — Как-то трудно заставить себя. Психологический барьер. Но, конечно, надо было.
И снова его ответ, откровенный и рассудительный, понравился Шанину. Он спросил, кто у Эдуарда родители и как попал на стройку. Тот ответил, что отец был речник, утонул, мать работала сборщицей на заводе, умерла. В Сухой Бор поехал по комсомольской путевке.
— Вы уверены, что сумеете дать Лене счастье? — любезным тоном спросил Шанин.
В глазах Дерягина появилась настороженность; ответил он твердо:
— Да.
— Как вы себе это мыслите? — Шанин ничем не выдал иронии, которую вложил в свой вопрос.
Но Дерягин почувствовал ее, в глазах появился холодок.
— Счастье — понятие относительное, — почти дерзко сказал он. — Каждый понимает его по-своему.
— Как же понимаете его вы? — напирал Шанин.
— Например, жить в Москве — это еще не обязательно счастье, — тем же дерзким тоном сказал Дерягин. — Сама же Лена считает, что это не главное, и я с нею полностью согласен.
— А что главное? — Шанин был настроен вывернуть молодого человека наизнанку.
— Что? — переспросил Дерягин. — Лена, например, гордится вами, человеком, который давно мог бы быть в Москве, но предпочитает строить город в тайге. И она утверждает, что вы счастливы. Разве это не так?
— Я — другое дело, — сказал Шанин. «Умен, хорошо отпарировал», — подумал он. — Так сложилась жизнь.
— Да, в прошлом, а сейчас?
— Настоящее — результат прошлого, — отговорился Шанин.
— Неточно, — сказал Дерягин. — Настоящее человека есть производное от его прошлого плюс от усилий его разумной воли.
Шанин похвалил:
— Хорошо сказано.
В его голосе слышалось уважение: вывернуть наизнанку молодого человека не удалось.
На совещании Шанин выступил в первый день на вечернем заседании. Все уже устали и слушали плохо, но выступление не осталось незамеченным. Фамилия Шанина упоминалась в «Правде» и в «Известиях».
Тунгусов поздравил:
— Молодец, оправдал!
Шанин вздохнул с облегчением, кажется, полоса неприятностей и огорчений позади. Но вечером в день окончания совещания ему позвонили в гостиницу, незнакомый голос сказал:
— Простите за беспокойство, Лев Георгиевич, звонят из горкома. Тяжелая весть: умерла Марья Акимовна. Вас просят быть завтра дома.
Кончина Марьи Акимовны глубоко потрясла Шаниных. Марье Акимовне было за восемьдесят, и она давно перестала играть активную роль в семейных делах, но во всем, что в семье делалось, чувствовалось ее присутствие. Может быть, это определялось ее известностью: за ее подписью в газетах и журналах появлялись статьи и воспоминания о великом времени революции, к ней приходили пионеры, приезжали журналисты. Она никогда не навязывала ни Шанину, ни Ане, ни внучке своего мнения. Воздействие на мир семейных интересов было результатом отношения Марьи Акимовны к жизни, к людям вообще, результатом того светлого миропонимания, которое было ей присуще.
Находясь в размолвке с женой, Шанин не допускал мысли о том, чтобы обзавестись новой семьей. Он знал, что и Анна остается одинокой, хотя год проходит за годом. Кто-кто, а он-то мог не сомневаться, что в предложениях недостатка не было. И если Анна все-таки не вышла замуж, то наверняка лишь потому, что мешала Марья Акимовна. И в том, что Лена разделяет взгляды Дерягина на счастье, — а может быть, это он разделяет ее взгляды? — тоже можно предполагать влияние Марьи Акимовны. Она, конечно, не выдавала Лене формул, как жить. Но Марья Акимовна всегда понимала счастье именно так. Она провела молодость в Сибири, в ссылке, все отдав народу, революции, партии...
И вот теперь Марьи Акимовны нет. На столе лежит газета, в черной рамке напечатан некролог.
Анне плохо, бледное нездоровое лицо распухло от слез. Она сидит, облокотившись на край стола, в наклоне головы, в сгорбленной спине, во всем полном теле безысходность, смерть Марьи Акимовны придавила ее. Если все эти дни боль не оставляет Шанина, для которого Марья Акимовна была больше идеей, нежели живым человеком, то каково Анне, для которой Марья Акимовна была не только матерью — она была другом, спутником в несчастье, опорой в жизни.
Острая жалость захлестывает душу Шанина. Он кладет ладонь на пухлое запястье жены, говорит мягко, сердечно:
— Не надо, Аня, возьми себя в руки...
