— Леша, ты прекрасно знаешь это. Ты сам говорил, что все руководители управления уже получили объекты второй очереди, кроме тебя. Тунгусов говорил о переводе, Шанин не дает назначения... Тут и гадать нечего.
— Но почему ты так уверена, что я выберу не тебя?
Дина пожала плечами, по ее мнению, это само собой разумелось.
— Пройдет несколько месяцев, и я уйду из твоего сердца. Останутся дети, дети не уходят.
— А если я все-таки позову тебя, ты приедешь? Если меня действительно переведут в другой город, на другую стройку, все равно куда?
— Не знаю... — Дина помедлила, повторила твердо: — Не знаю, Леша.
— Значит, снова Волынкин? Вот этого я не понимаю.
— Волынкина больше не будет, — голос Дины прозвучал с непривычной для нее жесткостью. — До лета работаю, потом уеду на учебу, это уже решено. Не знаю, приеду я к тебе или нет, но к Волынкину не вернусь, это точно.
— То есть ты хочешь, чтобы решило время? — предположил он. — Ты хочешь меня проверить? Пусть так. — Он был согласен на все, только бы не конец. — Обещаю тебе: буду ждать, пока ты закончишь школу и приедешь ко мне. Ты приедешь?
Дина грустно усмехнулась.
— Это годы, Леша. Зачем тебе лишать себя радости на годы? Будем считать, что ты мне ничего не обещал.
Он подошел к Дине, опустился на колени и прижался к ней.
Белозеров вошел в сушильный цех, остановился. В глубине огромного помещения виднелись две сушильные машины, одна из них работала.
Шла первая, пробная варка целлюлозы. Медленно вращались дышащие теплом полутораметровые цилиндры, по ним, провисая, тягуче ползла широкая суконная лента, на ленте лежал слой истекающей водой серой рыхлой целлюлозной массы. Машина была окутана паром, как паровоз на подъеме. У наката суетились сушильщики. Целлюлоза, напоминавшая на выходе из машины беловатый картон, не хотела наматываться на барабан, рвалась, и сушильщики — молодые рабочие и работницы с потными лицами — торопливо отбрасывали влажные и почти сухие ее куски на площадку перед Белозеровым.
К площадке подходили люди, наклонялись, выбирали кусочки целлюлозы посуше и побелее и внимательно рассматривали: так вот она какая! Это были строители из второй смены, которые хотели собственными глазами увидеть целлюлозу, ту самую целлюлозу, ради которой они год, или два года, или пять лет назад приехали в Сухой Бор.
Белозеров стоял и смотрел на машины, на сушильщиков, на строителей. Комплекс цехов, которые он достраивал, стал называться сульфит-целлюлозным заводом. Бригады одна за другой ушли на объекты второй очереди или были расформированы из-за того, что многие рабочие перешли на комбинат. Вон возле наката стоит, срывая с барабана и отбрасывая в сторону куски целлюлозы, белоголовая сушильщица Капитолина Ласавина, бывший маляр третьего разряда Капа Ядрихинская, а подальше у щита с приборами дежурит лаборантка Надежда Рамишвили, бывшая звеньевая маляров Надя Кучкарева. Сдав цеха эксплуатационникам, получили новые объекты прорабы и мастера, лишь Белозеров остается в неведении, чем будет заниматься завтра...
Он вспомнил вчерашний разговор с Диной, ее предсказание: «Ты уедешь отсюда» — и подумал, что, наверное, действительно уедет. Его охватило предчувствие, что он уедет очень скоро, может быть, он видит сушильный цех в последний раз и, сам того не ведая, прощается с ним.
У сушильной машины появился Скачков. Он тоже взял из кучи большой белый кусок целлюлозы, оторвал от него кусочек величиной с ладонь, поломал, помял, понюхал, бросил, оторвал новый, теперь с ученическую тетрадку, сложил вдвое и сунул в карман. «Клавдии Ивановне покажет», — догадался Белозеров. Скачков почувствовал его взгляд, обернулся, посыпанное родинками худощавое лицо заулыбалось, он подошел, протянул руку.
— Главному строителю привет и поздравления! — торжественно сказал Скачков. — Сделано дело-то?
— Можно считать, что сделано.
— Теперь куда?
Белозеров пожал плечами.
— Не говорят.
— Всех начальников СМУ, которые были на первой очереди, уже определили. Заходил давеча в партком, дак Илья Петрович сказал. А куда вас, он не знает. Значит, и сами вы не знаете?
— Не знаю, Виктор Иванович.
— Ну, ладно. — Скачков пожал Белозерову руку, ушел.
Белозеров проводил его взглядом: у него было такое чувство, будто он и Скачкова видит в последний раз. Из-за сушильной машины показался Корчемаха, вероятно, шел из отбельного цеха и тоже взял кусочек целлюлозы, заметил Белозерова, повернул к нему.
— Стоял он дум великих полн, — по-своему поприветствовал Корчемаха Белозерова и спросил: — Слышали, Трескина забирают в главк? Я подумал, не вас ли на его место, так нет же, Осьмирко, чтоб ему было пусто, хоть он и земляк! А куда вас — весь Бумстрой гадает. Может, вы знаете, да в секрете держите, а?
— Честное слово, не знаю.
— Вот же история! И что вы думаете делать?
— Ждать, что еще.
— Характер у вас! Я бы уже сто раз у Шанина спросил куда.
— Придет время, скажет.
— Афанасия Ивановича видели? — переключился Корчемаха на новую тему. — Сидит у щита управления на стульчике, как Наполеон. Если не видели — сходите, это стоит посмотреть.
— Посмотрю.
