Синев резко изменился в ту зиму. Когда он преподавал в институте, его любили за мягкость характера и деликатность, ответственность за строительство моста сделала его жестким и категоричным. Он приглашал инженеров на летучки по техническим и организационным вопросам, и здесь можно было спорить с ним, возражать, но после того как решение было принято, в отношениях Синева с подчиненными существовал лишь тон приказа. Для Шанина исключения не делалось. В то утро неожиданно потеплело, и Шанин понял, что с часу на час лед тронется. Продолжать гонять «челнок» означало рисковать жизнью людей. Шанин пошел к Синеву просить разрешения прекратить бетонирование. Синев выставил его из кабинета: «Я отстраняю вас, Шанин. Через час получите приказ».
Прошло более четверти века, но Шанин не знает точно, почему Синев поступил так с ним тогда, и никогда не узнает. Это может знать только один человек на свете — Анна. Но Шанин никогда не спросит ее о Синеве, а сама она никогда не заговорит о нем.
Шанин с силой провел по лицу ладонями, отошел от окна. Есть вещи, о которых лучше не вспоминать — запретная зона. Выпив стакан чаю, Шанин оделся и вышел из дома. У подъезда его уже ждала машина.
Отступив от правила приезжать в управление треста за час до прихода сотрудников, Шанин попросил шофера ехать в затон, к причалам. Он хотел убедиться, что там все в порядке. Он приучил работников с осени думать о ледоходе. В прошлом году из затона при спаде воды вынесло баржу. Баржа была старая, на реке ею уже не пользовались, списали и приспособили для разгрузки штучных грузов. Шанин понизил в должности начальника третьего водного участка, наказал не за грошовый ущерб, а за непредусмотрительность. Такие уроки даром не пропадают, но Шанин хотел собственными глазами видеть, что делается в затоне.
Выйдя из машины у проходной водного района, невысокий, коренастый, он не торопясь шел мимо причалов, поглядывая по сторонам, отмечая, как бьются между деревянными телами барж и стальными корпусами катеров черные холодные водовороты, а посреди затона два речных ледокола утюжат сбившиеся овечьим стадом куски серого льда, как на выходе в русло реки движется ледяное крошево. За Шаниным в отдалении с сосредоточенными лицами шли начальники водных участков, ждали, что скажет, за что отчитает управляющий.
Отчитывать не было нужды, Шанин шагал удовлетворенный, его иссеченное резкими морщинами лицо оставалось непроницаемым. У последнего грузового причала он отпустил водников, остался один. Здесь начиналась самая спокойная часть затона: три года назад Шанин приказал оборудовать ее для индивидуальных лодок. Сейчас лодки лежали на берегу в несколько рядов. «Москитная» флотилия, гордость Дмитрия Волынкина, председателя постройкома. Летом по вечерам на Рочегде от подвесных лодочных моторов стоит такой рев, что хоть уши затыкай.
В нескольких десятках метров от берега за затоном простиралась биржа сырья строящегося комбината, она напоминала желтую всхолмленную равнину, холмы были из речного песка, намытого земснарядами. По ближним холмам ползали бульдозеры, разравнивая их. За холмами вздымались ажурные кабель-краны, похожие на башни для запуска космических кораблей. Блок древесно-подготовительных цехов, который стоял на границе между биржей и промплощадкой, выглядел в сравнении с ними игрушечным. Шанин понаблюдал за бульдозерами, ему показалось, что из шести машин работает только четыре; он не ошибся, кабины двух бульдозеров просматривались насквозь, людей в них не было. Шанин нахмурился; взглянув на часы, он коротким взмахом руки подозвал машину, чтобы ехать в трест.
В кабинете, едва Шанин успел снять пальто, раздался звонок. «На стройку выезжает товарищ Рашов, просит быть на месте». Шанин прошелся по кабинету от стола к двери, толстые ковровые дорожки скрадывали шорох шагов. На стройку едет секретарь горкома — зачем? Что ему здесь делать целый день? Еще вечером Шанин велел вызвать к себе на десять часов утра снабженцев; в двенадцать должен был принять московских корреспондентов, потом намечалось еще два совещания, день был расписан полностью. Приезд Рашова ломал план.
На столе лежали телеграмма и свежий номер городской газеты. Обычно почту Шанину приносили в конце дня, он читал и расписывал ее вечером, когда оставался один; но срочную корреспонденцию Шанин получал немедленно; это правило распространялось и на газеты, в которых были публикации о Бумстрое. Шанин сел в кресло и вскрыл телеграмму; она была от Марголина, неофициального постоянного представителя треста в Москве, телеграммы приходили от него, если что-нибудь не ладилось.
