Ногой пододвинув стул, я опустился на него и положил руки на стол.
Ахмед поступил также.
Его калаш, воронёный, отливающий свежей смазкой, лежал на соседнем столике — рукой не дотянуться. Но если сделать рывок…
Словно читая мои мысли, Рамзес грузно переместился на полметра левее.
Ну вот. Теперь до автомата не дотянуться, если не хочешь оказаться без руки…
— Я хочу, чтобы ты мне доверял, Стрелец, — проговорил Ахмед.
Я невольно улыбнулся.
Самый хитроумный террорист современности.
Человек, на которого охотились Моссад, ГРУ, другие разведки различных мировых держав — каждая из них искренне убеждена в том, что ей удалось отправить его на тот свет.
— Тогда скажи, почему тебя зовут Седьмой Ахмед?
Он тоже улыбнулся. А потом сказал, прищурив глаза и раздувая крылья хищного носа:
— Спроси меня об этом семь раз.
Я кивнул. Что ж, каков вопрос, таков и ответ.
— И что ты делаешь здесь, в Любани?
— Пытаюсь выжить, — он слегка пожал плечами.
Ахмед изменился.
Я помнил его сухощавым, с горящим взором, с носом, делящим мир на две части — на тот свет, и на этот.
Голову он тогда брил, оставляя бороду по законам шариата.
Теперь всё было наоборот: чёрные, чуть волнистые волосы зачёсаны назад, в них мелькают седые нити, но не портят, а придают особого шарма.
Лицо чистое, ни бороды, ни усов… Какое-то даже интеллигентное, с налётом хорошего образования.
Щеки уже не такие впалые, как раньше, под толстым вязаным свитером угадывается небольшой животик.
— Ты залёг на дно, — сказал я, снова и снова исследуя его внешность взглядом — настойчиво, даже, я бы сказал, невоспитанно. — После нашей встречи в том клубе, ты решил уехать из Питера, осел в Любани — хороший выбор, я бы ни за что не стал здесь искать. Встретил женщину, — глазами я указал себе за спину, за прилавок. — И уже успокоился, остепенился… Но тут случилось… — я чуть пошевелил пальцами, не отрывая ладони от стола. — Вот это.
— Ты почти угадал, Стрелец, — взгляд его был спокойным и чуть насмешливым. — Но я не залёг не дно. Я обрёл мир, — он сделал паузу.
К столику подошла девушка с кошачьими глазами, поставила поднос, сняла с него чай в подстаканниках, вазочку с кусковым сахаром, тарелку с блинами…
Я понял, о чём он говорит.
То, как Ахмед смотрел на девушку. Да и не на девушку вовсе. На женщину — лет сорока, при внимательном взгляде. Короткие лучики морщинок в уголках глаз, крепкие натруженные руки… Она выглядела моложе из-за субтильного телосложения и короткой стрижки.
Улыбнувшись Ахмеду, женщина удалилась.
Тот подвинул к себе подстаканник, сделал глоток обжигающего чая… Я сглотнул.
Признаться, не чаю мне сейчас хотелось. После всех треволнений, после стрельбы, после гри-гри…
А термос я, как всегда, забыл дома.
— Я обрёл мир благодаря тебе, Стрелец. И я за это благодарен. Всё хотел вернуться в город, отыскать тебя — чтобы отплатить. Но случилось так, что это ты нашел меня. Опять. Судьба, судьба. След скорпиона на песке…
Челюсть у меня не отвисла, лишь потому что я крепко сжал зубы, до хруста, до судорог в мышцах.
Чего угодно я ожидал от Седьмого Ахмеда. Предложения перемирия — в свете сложившихся обстоятельств; предложения просто разойтись в стороны — ты меня не видел, и я тебя не видел…
— Но причём тут я? — глупый вопрос, совершенно непрофессиональный.
Но иногда стоит перестать быть профессионалом и побыть просто человеком — вот как сейчас Седьмой Ахмед.
И убедили меня вовсе не его слова — он артист, может сыграть что угодно. Убедил взгляд, который он бросил на свою женщину. Ахмед думал, что я не вижу, и позволил себе проявить чувства.
— Та встреча в Питере перевернула мою жизнь, — повторил Ахмед.
— Но ты же работал на…
— Я думал, что меня нанял самый обычный террорист, — иронично, да? Слышать этот термин из уст Ахмеда. — Что мы немножко попугаем богатенькую публику, та тряхнет мошной… Ну, ты понимаешь, — во время паузы он вновь отхлебнул чаю. Я сделал то же самое: надо было промочить горло. — Но когда я понял, что там происходит на самом деле, — замолчав, Ахмед сжал губы в тонкую линию. Я тоже молчал. Рамзес шумно чесался рядом. Маша что-то взахлёб рассказывала подружке Ахмеда. — Религия — это чушь, — неожиданно сказал он. — Долгое время я верил, что Он — тычок пальцем в потолок — смотрит на нас с высокого неба. Смотрит, оценивает. Помогает или наказывает. Я читал Книгу и думал, что поступаю правильно. Но то, что тот колдун делал с людьми… Он обращался с ними как с пешками, как с бездушными предметами. И Он — ещё один тычок в потолок — ничего не сделал. Не остановил, не прекратил. Прекратили обычные люди — ты и твои друзья. Я знаю, я говорил с Хафизуллой. И вдруг, неожиданно, я понял: даже если Он есть, даже если Он смотрит — ему всё равно. Все наши битвы за то, что кто-то обращается к Богу на одном языке, а кто-то — на другом, не стоят и пустой скорлупы ореха.
— Ты стал неверующим, Ахмед? — едва разжимая губы, спросил я.
Спорить о Боге с религиозным фанатиком и террористом — так себе занятие. Но что ещё остаётся?
— Скорее, я ПЕРЕСМОТРЕЛ своё к Нему отношение, — спокойно ответил мой собеседник. — И потому ушел.
