Силуэты людей тем временем исчезли, но я не сомневался: за нами наблюдают. Из-за опущенных штор в тёмных провалах окон, из слуховых окошек на чердаках, из-за приоткрытых дверей подъездов…
— Идём, — мы с Машей развернулись и пошли в обратную сторону, пёс затрусил следом.
Глядя на него, меня разобрал смех: Рамзес так увлечённо притворялся собакой, что выглядело это почти комично.
— Никого, — коротко рыкнул он, когда мы дошли до широких двустворчатых дверей, над которыми висела расписанная под гжель вывеска: «Блиночки от тёти Клавы».
Толкнув дверь, я вошел внутрь, стараясь держать руку, на которой повисла Маша, за спиной.
Не тут-то было. Хитрый ребёнок разжал хватку и ужом проскользнул мимо меня.
— Маша, стой!..
Но было уже поздно. Девочка стояла посреди просторного, выложенного серыми и желтыми плитками зала и с интересом оглядывалась.
Столиков было немного. Все накрыты клеёнчатыми скатёрками, от них исходил запах вчерашних щей и крепкого чаю.
Чисто. Но в меру, без фанатизма.
— Ничего не трогай, — на всякий случай сказал я девочке, но опять бесполезно: та уже забралась за прилавок и шуршала там полиэтиленом и вощеной бумагой.
— Сашхен, тут электрический чайник есть.
Маша вовсю хозяйничала: щелкнула кнопкой на чайнике, достала чистую тарелку, шлёпнула на неё горку блинов и поставила в микроволновку…
— Хотя бы руки помой, — я обречённо плюхнулся на стул с продранным сиденьем, у самого ближнего стола — лицом ко входу, разумеется.
Рамзес застыл рядом, не отрывая взгляда от двери.
Та открылась, когда Маша, выбравшись из-за прилавка, волокла к нашему столу большой поднос, с стаканами чаю в мельхиоровых подстаканниках, горкой исходящих паром блинов и розеткой с чуть подкисшей, но всё ещё съедобной сметаной.
Первой вошла женщина — и это правильно. Как говорил Алекс, в ребёнка стрелять и король не посмеет… В смысле — в женщину.
Была она миниатюрная, с короткой стрижкой и жесткими и злыми, как у бродячей кошки, глазами. Но кожа на лице нежная, словно сбрызнутый росой лепесток розы.
Совсем молодая. Почти подросток…
Вторым шел пацан — может быть, брат миниатюрной леди, что-то общее было в их повадке наклонять голову…
Третьим шел Седьмой Ахмед.
Тот самый, один из руководителей «Игил».
Которого ликвидировали почти два года назад, и которого спустя год я встретил в Петербурге, на богемной тусовке, он меня узнал, мы сцепились, и если бы не Антигона…
И вот сейчас я вижу его опять.
Видать судьба.
Мысль ещё додумывалась, дозревала в голове, но я уже вскочил, вытянул руку, отбросил Машу обратно за прилавок — надеюсь, она не слишком ушиблась; пинком перевернул стол, схватил за ножку ближайший стул, замахнулся…
И замер в нелепой позе, не зная, что делать дальше.
Стол в качестве баррикады — курам на смех, его прошьёт даже мелкашка.
Я со своим стулом — аналогично.
Ну брошу я его в голову Ахмеду, а тот в ответ пустит очередь из калаша…
— Сашхен, ты что, совсем сдурел?
Машу я не видел. Но раз злится — значит, обошлось без травм.
— Сиди, где сидишь, — рявкнул я. — Не высовывайся.
Рамзес встал рядом, толкнув меня в бедро, опустил тяжелую голову и зарычал.
Ахмед вышел вперёд.
Снял с плеча автомат, показал его, держа в вытянутой руке, а затем осторожно опустил на стол. И убрал руку.
Я моргнул.
Рамзес шумно фыркнул, переступив с лапы на лапу. Видать, тоже удивился.
Может, он меня не узнал? Может, я перепутал, и это вовсе не Седьмой Ахмед?..
— Ну здравствуй, Стрелец.
Узнал. А ещё откуда-то ему известно моё армейское прозвище, которым пользовались только ребята нашей группы…
— Здравствуй, Седьмой Ахмед.
Эти простые, своеобычные слова разрядили обстановку. Они как бы давали понять: вот прямо сейчас, сию минуту, убивать никто не хочет.
А значит, можно и поговорить.
Опустив бесполезный стул, я перевернул стол и поставил его на место. Пластиковая столешница успела треснуть.
— Выходить уже можно? — из-за прилавка высунула голову Маша.
Красная куртка спереди потемнела — когда я швырнул её, поднос упал сверху, заливая девочку чаем и сметаной…
— Я тебе помогу, — неожиданно сказала девушка с красивой кожей. Бросив взгляд на Ахмеда, она проскользнула между мной и Рамзесом к прилавку и склонилась над Машей.
Очень смелый поступок.
Пройти в каких-то десяти сантиметрах от крупного пса и его внушающих инстинктивный ужас зубов…
Пацан молча и независимо устроился у самой двери, пододвинув к ней стул и положив автомат на колени.
Своими действиями он как-бы давал понять: автомат не для вас, ребята. Он для тех, кто снаружи.
Ахмед медленно, держа на виду руки, подошел к моему столу.
— Поговорим? — спросил он хрипло.
— Давай.
Я вдруг почувствовал дикую усталость.
Не физическую. Просто мозг словно защемили громадной прищепкой.
Нервное напряжение. Отвык всё время находиться «на щелчке».
Неожиданное появление старого врага включило спящие рефлексы, выбросило организм на другой уровень готовности. И когда это напряжение не нашло выхода — я начал сдуваться.
Сзади, за спиной, тихо звякала посуда, негромко переговаривались женские голоса, потом вновь зашумел чайник…
