— Да, да, театр вампиров, я помню, что наденешь?
— Фиолетовое.
— С каких пор Дэм полюбил фиолетовый?
— Я иду с Медведем, у Дэма дела, он к нам присоединится позже.
— Жаль…
Я нашла наш разговор несколько странным, казалось, моя визави летает мыслями где-то очень далеко и более чем рассеянно отвечает на мои вопросы, обычно она бывала более оживлена.
— У тебя все в порядке?
— Нет, мон ами, у меня все очень не в порядке, мне кажется, я темнею…
Я замерла, как громом пораженная, а затем, отложив платье, как была в белье и чулках, зашла в комнату.
— Ты сейчас что сказала?
У нее был очень несчастный и виноватый вид, она сняла туфли и сейчас сидела в крессе с ногами, свернувшись в маленький, и печальный клубочек.
— Я сказала, что темнею, и совсем скоро я сменю сторону, и ты, возможно не захочешь даже подать мне руки, когда мы случайно встретимся на улице.
— Глупости ты говоришь, родная. Ты с чего это взяла?
— Я вчера еле себя сдержала, что бы не выпить его до конца. Мне одна темная сказала, что все, что мы пьем это сущая ерунда и самый последний глоток самый сладкий, с ним мы поглощаем самую сущность человека, его душу.
— Зачем тебе его душа? Тебе энергии мало?
— Мне стало скучно, хочется разнообразия, я стала злее. Гораздо злее, в последнее время.
— Но ведь ты сдержалась, это о многом говорит.
— Я не могу тебе сказать, на каких остатках самообладания я балансировала, но что меня удержало отнюдь не сознание того, что я поступлю как темная. Я скорее, испугалась.
— Ты меня пугаешь, и я надеюсь, что это просто очередная блажь твоего сознания. Может тебе отдохнуть?
Я подошла и, присев возле кресла, положила голову ей на колени.
— Я хочу, что бы ты знала, что бы ни произошло, я всегда буду с тобой. Я не буду тебя осуждать. Это твоя жизнь и ты вправе проживать ее так, как ты считаешь нужным. Это твои решения и, зная тебя, я уверена — они не скоропалительные. Это твоя судьба, сделавшая тебя суккубом и ведущая тебя за руку. Это ты. Такая, какой тебя сделала природа, и я люблю тебя такой, какая ты есть.
— Спасибо, родная, — Амии перебирала пряди моих волос и рассеянно смотрела в пустоту, — спасибо. Я не знаю еще ничего, все так зыбко, так расплывчато. Я думаю, что скоро я смогу открыть тебе тайну моего нового романа.
— Отчего мне кажется, что это темный?
— От того, что он темный…
— Это многое объясняет.
— Я не из-за него темнею. Это всегда было во мне. Мне всегда было нелегко сдержаться, и очень часто я балансировала на грани. Ты помнишь Амстердам?
— Как можно забыть?
Говорить больше было нечего, все уже было сказано. Я просто сидела и думала, о чем? Я думала, что скорее всего это сидело в Ами уже давно, она никогда не была, то что называется — светлейшей. Она и раньше допускала промахи и получала предупреждения. Она была совсем не такой как моя Ева.
Мы с ней были примерно одного возраста. Но когда только познакомились она могла дать мне сто очков вперед в плане «суккубистости» ее ведь воспитывал настоящий инкуб, и она была подкована на все сто процентов. То, чему мне приходилось учится методом проб и ошибок, или добирая интуицией, ей показывали и рассказывали. И практиковалась она не на обожаемом учителе, с каждым разом умирая от ужаса и сдерживаясь, а на смертных, имея поддержку за спиной. Она не любила себя контролировать и была очень порывиста в период нашей с ней юности. Славно мы с ней тогда покуролесили, она, можно так сказать, была моим дополнительным учителем, она подсказывала мне все, что знала сама, ничего не утаивая. Но ей казалось смешным всерьез, как я, увлекаться смертными.
— Есть они и есть мы. — частенько говорила она мне, — мы их слегка надпиваем, берем необходимое, а что мы дарим взамен? Неземное блаженство. Я думаю это вполне разумная цена за неземное блаженство, немножко энергии, которая восполнится через пару — тройку дней.
…не всегда она восстанавливалась через несколько дней… Я помню юношу, который навсегда заболел ею, она тогда еще не умела, как следует зачищать память. он прожил всю свою жизнь, грезя ею. Он молился на нее. И умер с ее именем.
Я бы очень хотела, что бы все, что она мне сказала, оказалось лишь очередной блажью ее сознания, но увы. Я вполне верила в то, что она сменит сторону силы, наверное, потому, что давно уже ждала этого.
— Родная… мне будет больно, но я… я не оставлю тебя, даже если ты будешь стоять по ту сторону.
— Спасибо… прости. Я не хотела но так получилось. Это давно сидело во мне.
— Я знаю…
— Знаешь?
— Чувствовала это все время в тебе, но не хотела говорить. Я думала, ты знаешь.