Старуха была слишком проворной для своих лет. Ее маленький домик в верхней части Балтимора был чист и ухожен. Она заключила Маргарет в объятия и расплакалась. Затем, вытерла слезы и переключила внимание на Брендса.
– Муж? – спросила старуха, разглядывая его своими выцветшими глазами.
– Писатель, – сказала Маргарет. Старуха вздрогнула. Она посмотрела на правнучку, и губы ее затряслись.
– Я знаю, бабушка. Знаю.
Старуха села на диван и долго молчала. Маргарет принесла ей стакан воды.
– В комоде есть хороший коньяк, – сказал старуха ледяным голосом. – Уважь гостя.
Брендс выпил. Губы старухи по-прежнему дрожали.
– Мне нужно побыть одной, – сказала она.
Маргарет взяла Брендса за руку и вывела в сад. Цветущие яблони привлекали насекомых. В высокой траве прятались несколько кошек. Легкий ветерок приносил свежесть с залива. Догоравшее солнце окрасилось в розовые цвета, готовясь к вечеру.
– Иногда мне кажется, что это лучший город во всем мире, – сказала Маргарет. Одна из кошек выбралась из травы и начала тереться о ее ноги. Рыжебрюхий крапивник, прячась среди ветвей, затянул свою сложную песню. – Так бы и осталась здесь!
– Что тебе мешает?
– Наверное, я сама, Брендс. Знаешь, иногда бежишь и бежишь куда-то, а потом останавливаешься, смотришь назад, и там ничего нет. Совсем ничего. И единственное, что тебе остается, – это бежать. Понимаешь?
Брендс не ответил, но он понимал.
Они вернулись в дом, и старуха рассказал им свою историю. И Брендс бежал. Бежал, потому что стоило ему остановиться и прошлое бы догнало его. Прошлое, в котором для него не было места. Прошлое, которому не было места в нем. Совсем не было.
Дороти любила солнце. Любила море, свежий ветер. Любила, когда ей делают комплименты и вожделенно смотрят – как на женщину, а не как на ребенка, которая лишь недавно стала девушкой. Иногда она мечтала о богатстве: как материальном, так и духовном. Люди равны перед Богом. Люди равны перед людьми. Настанет день, и кто-то из этих красавцев постучится в двери ее дома. И сердце подскажет, какой сделать выбор.
Ждал зари я в нетерпенье, в книгах тщетно утешенье
Я искал в ту ночь мученья, – бденья ночь, без той, кого
Звали здесь Линор. То имя… Шепчут ангелы его,
На земле же нет его.
Дороти услышала эти строки, и сердце ее сжалось. Мужчина, читавший это, не был красив, но его голос… Он пробирался внутрь ее существа. Протягивал руку и прикасался к самому сокровенному, обнаженному, беззащитному. И Дороти ничего не могла поделать с этим. Она могла лишь смотреть. Смотреть и слушать. Слушать и чувствовать. Чувствовать и понимать, что это самый глубокий голос, который когда-либо проникал в ее мысли. И он не был гостем в ее сознании. Нет. Он был его неотъемлемой частью. Одной из рек, что неустанно наполняют безбрежный океан ее страстей.
Чтоб смирить в себе биенья сердца, долго в утешенье
Я твердил: "То – посещенье просто друга одного".
Повторял: "То – посещенье просто друга одного,
Друга, – больше ничего!"
Именно об этом и думала Дороти. Друг, которому не нужны тысячи ненужных слов, в которых нет ничего, кроме мусора. Их можно говорить часами, а в итоге не скажешь и доли того, что хотел сказать. Они лишь маска. Маска того, что глубже, чем слова, поступки и внешность. Возможно, в глазах есть доля правды, но они не более чем ворота, способные показать крупицу внутреннего мира человека. Переплести два взгляда. Соединить сердца. И в этом сплетении есть шанс, что родится дружба, или любовь, или…
Тьма, – и больше ничего.
И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я, одинокий,
Полный грез, что ведать смертным не давалось до того!
Все безмолвно было снова, тьма вокруг была сурова,
Раздалось одно лишь слово: шепчут ангелы его.
Я шепнул: "Линор" – и эхо повторило мне его.
Эхо, – больше ничего.
И Дороти загрустила. Неужели она придумала свои чувства? Неужели это был лишь минутный обман – страх обрести и потерять? Страх пройти мимо и не ответить?
"Это ставней ветер зыблет своенравный,
Он и вызвал страх недавний, ветер, только и всего,
Будь спокойно, сердце! Это – ветер, только и всего.
Ветер, – больше ничего!"
