– Ты и такие мелочи замечаешь?
Она ответила медленно, все еще всматриваясь в кончики моих пальцев:
– Замечаю, хотя обратить внимание могу позже, если нужно восстановить какие-то детали. Почему-то не могу вспомнить… Почему?
Я перевел дыхание, молодец, успел, сказал покровительственным ТОНОМ:
– Но сейчас все в порядке?
– Учел?
– Ну да, – согласился я. – Решил тебя обрадовать. Красивые? Специально для тебя подбирал узоры.
Она подняла взгляд на меня, голос прозвучал с некоторой обманчивой рассеянностью:
– Так кто же ты?
Я ответил тоже мирно:
– Смена кончилась, отдохни.
Она грациозно изогнулась, выпустила мою ладонь и обеими руками дразняще приподняла обе груди.
– А это у меня не по службе, а женское любопытство. Ты какой-то не такой!
– Говори, говори, – поощрил я. – Обожаю, когда хвалят. Ну прям бери голыми руками.
– Тебя не возьмешь, – сказала она сожалеюще. – Хотя очень даже хотелось бы. Все одинаковые, а в тебе загадка. Посопротивляйся.
– Не разочаруйся, – сказал я. – А вдруг нет загадки?
– Есть, – заверила она.
– Будут еще, – пообещал я зловещим голосом.
– Все равно не уйдешь от койтуса, – пообещала она. – У меня в вагине температура в нужный момент до сорока! Правда-правда. И анус жаркий и шелковый. Еще не заинтересовало?
– А что еще предложишь? – спросил я.
– Больше ничего. Я, как и ты, старомодная.
Я сделал вид, что обиделся.
– Это я старомодный?
– Еще какой! Открываешь дверь, придвигаешь стул… а это слабости. Женщины умеют ими пользоваться.
– Спасибо, что предупредила. Хотя это тоже хитрость.
Она снова взяла мою руку, внимательно рассмотрела кончики указательного, среднего, даже мизинца, вздохнула.
– Сам придумал или взял чьи-то готовые?
Я сказал обидчиво:
– У меня что, фантазии не хватит придумать оригинальные? Или чьи-то готовые сделать покрасивше?
Она снова вздохнула, положила мою ладонь с растопыренными пальцами себе на грудь.
Я слегка помял, всегда был вежливым, а когда опустил на бедро, свое бедро, она посмотрела с укором.
– Мог бы выказать заинтересованности чуть больше! Потри сосцы, как рекомендовал Соломон в Библии.
– Не рекомендовал, – напомнил я, – а осуждал такое поведение на людных улицах! А я просто стараюсь соответствовать времени. Асексуалы, метросексуалы, несексуалы, антисексуалы, блипосекуалы…
– А вот это обидно, – сказала она. – Ты должен… Хотя как же мужчины не любят это слово! У каждого на автомате сразу: никому я ничего не должен! А ты как думаешь?
Смотрит с легкой улыбкой, но взгляд сканирует лицо, ловит движение лицевых мышц, которые в самом деле иногда мешают скрывать слова и мысли. Правда, не мне.
– Должны еще с момента рождения, – ответил я тяжеловесно. – Сперва родителям, потом Отечеству… Женщины тоже много чего должны, но умолчим, а то сразу в мракобесы… Ну и, конечно, ты права, немножко должны женщинам.
Она мило поморщилась, но спросила живо:
– Немножко?
– Ну да, вы же сдуру согласились взять часть мужской ноши, а плечики-то хлипкие. Вот мы и должны вас защищать, даже несмотря на ваши возмущалки и ламентации насчет сексизмов и харасментов.
Ее улыбка на мгновение стала грустной, подошла вплотную, оттеснила к кровати и повалила, севши на грудь.
– Тебе надо разгрузиться, – сказала она деловито. – Иначе животные мысли начнут вторгаться в твои чистые математические. Вдруг испортят какую-то формулу?
– Не испортят, – ответил я вяло, – ну да ладно, можешь вдуть… точнее, свистнуть.
– Штаны не снимешь?
– У меня брюки, – поправил я с достоинством. – Тоже мне леди.
Она гордо вскинула голову, но пальцы быстро и привычно ловко распустили ремень, в одно движение расстегнули ширинку.
Я расслабился, хорошее приятное чувство. Всего пятьдесят лет тому женщины лежали, как бревна, а мы суетились, потом придумали для них феминизацию, на которую эти дуры охотно клюнули, теперь можем расслабиться не только в работе, но и этом приятном деле.
Животную часть своего нового организма контролирую полностью, потому продержался, пока она разогревалась, чтобы нас тряхнуло вместе.
После койтуса рухнула рядом, дышит бурно, а когда повернулась ко мне, глаза на раскрасневшемся лице сияют, как звезды.
– Хотела, – сказала она задыхающимся голосом, – помочь… тебе разгрузиться… но сама завелась так… даже не знаю…
– Ну и хорошо, – сказал я благодушно. – Помогла мне, я тебе. Даже брюк снимать не пришлось.
– Свинья, – сказала она беззлобно. – Какой-то ты весь, как дважды два четыре!
– Обижаешь, – сказал я. – У меня формула куда сложнее, хотя дважды два четыре – в основе всей математики. Да и тебя можно в уравнениях, что даже как-то печально, будто конец человеческого рода.
Она приподнялась на локте, всматриваясь в мое лицо.
– Тебе сколько лет?
Я спросил с тревогой:
– Что, в постели быстро старею?
Она чуть качнула головой из стороны в стороны.
– Вдруг ты подтяжки кожи делал, блефаропластику и всякие там филеры?.. На вид тебе лет тридцать пять – сорок, но у меня странное ощущение, что разговариваю со своим престарелым профессором.
– А с ним ты вязалась?
Она вздохнула.
– Нет, он уже был старенький. Пробовала сосать, но уже все, не мог.
– Ну вот, – сказал я.
