Но вдруг послышался другой крик. Голос звучал визгливо и дико. Затем завывание смерча заглушило его. Ката, ахнув, увидела перепуганное лицо в одном зеркале... в другом... в третьем... Во всех зеркалах — одно и то же, сильно увеличенное, искаженное страхом лицо. То была принцесса. На миг Кате показалось, что весь мир сосредоточился в ее лице, в ее непрекращающемся крике...
А потом крик утих и с губ лика принцессы в зеркалах сорвались слова — но, что удивительно, то был вовсе не голос Бела Доны!
Калиф, визжа от страха, пополз назад из круга зеркал.
Взгляд Каты бешено метался от зеркала к зеркалу. Она вновь попыталась подняться, наступила на цепь, споткнулась. Она проклинала кандалы, сковывающие ее, она дерзко кричала, ругая на чем свет стоит бушующий в покоях ураган. Вот тут-то перед ней предстало видение, явившееся ей во сне. Силуэт старика вращался в разноцветной воронке смерча.
— Чудовище! Коварное, злобное чудовище! — визгливо выкрикнул калиф.
Ката протянула руку. Ее пальцы прошли сквозь призрачные пальцы принцессы, но все же даже такого прикосновения оказалось достаточно. В следующее мгновение кандалы упали с запястий Каты. Чудеса начались! К добру ли это было? Или нет? Ката знала одно: она должна повиноваться. И вот она уже закружилась вместе с принцессой. Рядом с ней.
Но нет — не рядом! Внутри принцессы. Внутри!
— Мерцалочка! Мерцалочка! — всхлипывал перепуганный калиф, но в ответ послышалось только песнопение прорицателя, произносимое губами ликов в зеркалах. Только теперь в зеркалах поочередно мелькали то лицо принцессы, то лицо Каты. Бела Дона... Ката... Снова Бела Дона... Снова Ката...
Все было конечно. Когда калиф решился поднять голову, он увидел только слепящее сияние и решил, что лишился зрения. Оман зарыдал, застонал, но через пару мгновений вспышка померкла и в покоях не осталось иного света, кроме лунного. Ковер и ширмы — все было на своих обычных местах. Только разбросанные по полу газовые покрывала напоминали о чудесах, творившихся здесь только что.
Только эти покрывала да девушка, которая стояла перед калифом.
Это была не Ката — Ката исчезла. Калиф неуверенно пролепетал:
— Мерцалочка?
Губы калифа тронула робкая улыбка. Затем он нахмурился. Могло ли это быть правдой? Неужели перед ним стояла его дочь — настоящая, во плоти?
Ката — ибо она исчезла не окончательно — медленно повернулась, посмотрела на свое отражение в первом зеркале... во втором...
— Мое лицо, — прошептала она. — Мое лицо!
Деа, рассеянно глядевший в чашку с зеленым чаем, прервал негромкое пение. Теплый солнечный свет заливал все вокруг, согревал благоуханные цветы и листву. За густыми кустами слышалось щебетание Таргонов. Симонид молчал, но его тяжелое, хриплое дыхание встревожило юношу. Деа поднял голову и посмотрел на старика.
— Симонид, — окликнул он своего учителя. — Что означает эта песня? Эта «Песнь о Султане» — каков ее смысл?
— Деа, ты же знаешь, — отозвался старик, — что она прославляет величие твоего отца и величие его предков.
— Да, но что все это означает? Я знаю, что лиловым и зеленым были султаны древности, и все же песня кажется мне загадочной. Я глуп?
