Словно не было тысячелетий, смертей и ран;
Город отдан давно зиме, в нем сидят ветра, —
Я смирилась. Когда же горло сожмут века,
Я пойму – пора.
Сентябрь
дрожащими руками чувствую, —
скользят из–под плаща его
то вторник,
то суббота,
то печаль.
Но сколько бы всего недоискусства
из груди
не вырывалось бы,
неся всё в бездну, —
сентябрь, мою душу разбудив,
пытается и солнце сохранить.
Внутри оно слабей, от боли гаснет,
и холодом все ночи обдает.
Научи меня плыть, не теряя себя во мгле,
В этом хаосе, где надежда и есть печать.
Я не более, чем дыхание на стекле,
Только рядом я забываю совсем дышать.
Город холоден, только ливни. Мне нужен свет —
Только солнце, что светит ярко в тебе одном.
Я лечу среди тысяч безмолвных чужих планет,
Ты плывёшь, только я не знаю, чем ты ведóм.
Всё безумие поглощает и не щадит,
И во мне оно стало более, чем стихи.
Мир, скорбя, полыхает от горечи и обид,
А душа моя бьётся в дыхании двух стихий —
Через время она непременно совсем сгорит,
В день, когда голоса наши станут
тихи.
Дай горбатым горам язык
Равнодушия – ровный тон.
Я из хрипа его возник
И пою теперь в унисон.
Дай горбатым горам печаль
С ароматом «имбирь-тимьян»…
Мое сердце – огонь и сталь,
Только вылеплено из ран.
Расплесни по вселенной свет,
Чтоб гореть как в последний миг
Среди этих пустых планет.
Дай горбатым горам язык…
Феврали обнажают душу мою на треть,
Остальное клокочет вымученным, пустым.
На исходе бы сил безумием прогореть
И спокойствие вместо хаоса обрести.
А врачи говорят: "Вам стресса бы избегать,
Просыпаясь с собой в гармонии и любви…"
Только город седой накрывают опять снега,
Сигаретным угаром душу мою обвив.
Исступление боли выжженной немоты
Скоро будет моим приютом в одной из книг.
Помещается вся вселенная в объектив,
Ну а мы все, как сон в ней, вспыхиваем на миг.
А когда на рассвете душу приду латать
На прозрачный и лёгкий звук городских гитар,
Непременно из боли вырасту, и тогда
Это станет мой самый лучший на свете дар.
Когда стихам уже невмочь,
ложится ночь
на плечи
запахом травы, дождя и леса,
и забываются все выдумки прогресса.
Когда легко, для суеты совсем нет места, и мир весь
существует
не спеша,
хоть кажется и не имеет веса
моя душа.
Когда словами не спасти…
Меня прости.
Я не умею быть покладистой, степенной,
когда внутри моря о камни бьются пеной,
не заменяя горечь выдохом вселенной.
Так словно
остаётся
только дым
в конце, когда во мраке постепенном
смеёмся мы.
Мне всё время кажется:
вот закончу эту нелепую чепуху,
еще полдробинки – и вот, выброшу всю труху,
выберусь из темноты, наконец,
оживу
и начну
делать что-то серьезнее и умнее,
настолько умнее, будто всю жизнь умею;
вся без ошибок, что где-то там аплодируют наверху —
вот, мол, горжусь, горжусь и мешать не смею.
Мне всё время кажется:
вот закончится этот прегнусный круг,
и я выеду на прямую, глаза от радости чуть прищурив;
солнце так ослепляет,
что столько света не происходит от чьих-то рук,
а тебя обнимают, что и слов не сыщешь
во всей русской литературе,
что мир начинает тихо рассеиваться вокруг,
делая
незыблемым
время,
словно хаос во мне иссяк,
и ты уже понимаешь, что счастлив всяк,
кто отпустил и принял себя и мрак
свой, а рассвет горит и вовсю раскурен,
только тебе плевать, ты всё думаешь: да
и повезло же мне несусветной дуре,
настолько,
что в нашей вымышленной вселенной
почти никогда не бывает тепло
вот так.
Боль – едва ли голос в ночи, что совсем непрост,
Вторит язвой на сердце, шепотом у волос,
Возле горла печёт, расставляя по вертелам
Мою память разбавленной горечью пополам.
Боль живёт под моею крышей. Её сосед
Не упрям, а всего лишь вымучен, груб и сед,
То ли крик, что уже от боли совсем охрип,
То ли вовсе одна немота, а в кавычках грипп.
Не берёт их микстур известных лихая смесь.
Я – не волк и не мул. Я – город, который здесь
Под туманами исчезает, и все края
Размываются, будто нет их, почти как я.
Внутри у меня не вата, не горный лёд,
А сердце мое живое, с тобой поёт.
Но холоден я оттого, что во мне возник
Необтесанный, угловатый, безумный крик.
И хуже его потрепанных грубых рук,
Что душат ночами, не выгорев и к утру, —
Нет ничего, разве только его пустота,
Что остаётся во тьме одного листа.
А ты говоришь, мол, свет это и покой,
Словно под синью небо течёт рекой,
Мол, я – рассвет, высота и лесной родник,
Пробивающийся из земных откровений книг.
И пусть города постепенно съедают смог,
Я всё еще тот, кто не более, чем он смог
Сделать, воздвигнуть из пепла. Да, всё вода…
Но как ты смогла пронести это через года, —
То, что в одном дыхании кораблей
Живёт, излучая свет и меня сильней
Делая… Счастье случается, как прибой.
Крик исчезает с тобой. Я – живой.
С обожанием вглядываться
в ночное небо,
тебя ища, а, вернее, в сгустках
сбившихся звёзд одного плаща
твои очертания,
словно тлеющие угольки
в рукавах узких
одной Вселенной.
