А звёзды молчат, но требуют:
«Посмотри на меня, обними
взглядом многоэтажек!»
И жгут в тени
всех,
и меня
даже.
Вот он, мир, не вокруг, а внутри нас.
Шумит непокорным городом, шинами на асфальте.
Когда-нибудь мы ему скажем: «Ну, всё, отстаньте!
Отдайте меня пустыне! Я – просто примус».
Но мы ещё не достигли черты той, разве
что к осени учащаются перебои
со светом, теплом, водой, и
по трубам боли, чистейшей горячей боли
кубы´.
Мы становимся
заносчивы и грубы.
Я бы не выбралась/выбрала/выжила/вышла
из этой осенней толщи, где «гнить и плакать»,
где мы – вообще не море, а грязь и слякоть,
растекшаяся, не нужная никому.
В дыму.
Я бы не выбралась, город во мне погас ли,
просто разбился ли, обледенел совсем, но
я не сражаюсь, когда все моря погасли;
не отогреть, холодный полярный круг.
Ведь сколько себя ни строй, это всё системно,
и море живёт, пока его берегут
от вьюг.
Так не выпускай же
меня никогда
из рук.
Со мной всегда моё одиночество.
Оно не кончится.
Не выгорит на солнце, не выселится
в другое пристанище, дом ища:
«Вот, мол, душа,
а там край, бездна,
маленькая такая виселица,
словом, не чудо ли…» —
скажет моё одиночество, трепеща.
И уйдёт.
Только оно – не статус, не содержимое,
не приговор/проклятие на устах.
Оно верещит, мол, руки скорей развяжи мои.
Я – его страх.
Вот же какая шутка судьбы-разведчицы:
что солонее, намертво припаять.
Одиночество же ничем никогда не лечится.
Это признак и качество голоса бытия.
Я же пока учусь его принимать.
Да, прожуй меня, Осень, выплюни и сотри,
Не жалей меня, опрокинь, как стакан по три.
Чтобы я не снимала кожу своим стихам,
Где я – ребра, хребет и боль, да и та плоха.
Образумь меня, этой горечи нет конца.
Видно я себе враг, ведь у боли той нет лица,
И она разрывает глотки с высоких нот
Моим текстам незрячим, не выдержавшим темнóт.
Вот же голос во мне потерян, совсем молчит.
Мы не птицы, а просто выбрались из печи
И горим, не снимая шляп, опалив края.
Мы горим, потеряв пудовые якоря.
И теперь говорят, мир голоден, как змея,
Он съедает любовь, злорадно при том смеясь,
Оставляя пески пустыни, всю боль подняв.
Опрокинь меня, Осень, и выпей
до дна.
Лето грозно щерится волком,
а по следу его – дожди.
За рубаху июль и волоком
выпинывают вожди.
И над городом августится
его выдох – туман. В горсти
задыхается, бьётся птица.
Отпусти.
Что слова так и хлещут носом (да все стихи),
И от боли они едва ли стают тихи,
Чуть бездарнее тех, что срываются у начала.
Я опять смолчала.
Обгорают, как дом дотла (но зола не в счет) —
Всё во мне. Я боюсь, что отчаянно так влечёт
Мою душу, одной веревочкой подвязав. А
Что с нами будет завтра?
Говорят, что взамен находят погорячей.
Даже каждая третья тает от тех речей,
Что ты даришь так сносно, выдержанно, многогранно.
Я – не та программа.
Ведь во мне переводов меньше, одни штрихи,
А по венам текут стихи, да и те плохи, —
Всё о море твоем, безжалостном как акула.
Я совсем утонула.
Время крутит нас, не останавливая до седин;
Только выбор и никаких тебе середин.
Многоликая бездна звезд вместо строк, между прочим.
…Я? Очень… Очень…
Город был отчаяньем поглощён,
тонущий, под гнутым небом, пока ты
прячешься под плащом,
в никуда обращён,
как дождь молодой, что срывается с крыш покатых.
Его нам еще с рождения завещал
Бог. И теперь по этим простым вещам
я узнаю, не ропща, что пустым вагонам
сердец
абсолютно нечего и
прощать.
Мир проносится грохоча
И крича на обрыве слов.
А в тени твоего плеча
Время скроено из стихов,
Из горячих, как вязкий воск
На руке.
Зажимай аккорд!
До нутра проникает лоск
Звука струн,
их безумных морд.
Небо сверху басами гнет
С рябью пористые облака.
И стекает по крышам мед
Солнца
с привкусом молока.
Мне оставь на один аккорд
Два глотка.
Я – маяк, и в ночи мой голос сильнее волн,
Что без слов под собою гордые корабли
Погребают на дне городами – там целый полк.
Океан их глотает не мешкая, как рубли.
Я – маяк, и мне ноги хлещет ознобом лед.
Я совсем одинок. Бей горечью по плечу,
Не ослабну ничуть. Век идет, а суда вперед
Уплывают. Но я все равно им свечу. Кричу.
Я – маяк, и в ночи мой голос сильнее бурь,
Но живу на границе неба – там бездн приют.
Жгу и жду. Только солнце болью горит во лбу,
Ведь твои корабли
по-прежнему
не плывут.
Глубиной багровых рек
попрошу:
выменяй
мою бронзовую слезу
на отмели.
Я – такой же
человек,
но без имени.
Моё имя в сезон разлук
отняли.
Ночь безликой тенью ложится
у молчаливых стен многоэтажек.
Бездонные моря стекают влажностью
и проникают в каждый
дом и его сердце мглой бумажной,
тоской, сползающей по крышам вниз.
И все мои слова, густым глаголом вырастая из
